❤︎

*** The Weeknd — Wicked Games Tinashe — Bet PARTYNEXTDOOR — FWU Bryson Tiller — In Check Summer Walker — Tonight Кан Ёсан ненавидел Пак Сонхву. Это была аксиома, не требующая доказательств — не столько чувство, сколько факт биографии, вписанный в нее с того самого дня, когда Сонхва впервые появился в их компании полгода назад. Высокомерный брюнет с челкой, вечно падающей на глаза — именно так, чтобы скрывать взгляд, но не настолько, чтобы этот взгляд нельзя было угадать. Мокрый эффект, будто он только что вышел из душа или из чьей-то постели — с Сонхвой никогда нельзя было понять наверняка. Ёсан ненавидел, как тот смотрит. Как смотрит сквозь. Как улыбается уголками губ — словно знает что-то, чего не знаешь ты, и это что-то смешное, но делиться он не собирается. — Ёсан, ты опять пялишься, — Чонхо ткнул его локтем в бок, выдергивая из транса. — Я не пялюсь. Я контролирую. — Кого? Сонхву? — Сан рассмеялся, запрокидывая голову. — Друже, ты контролируешь его уже полгода. Может, пора признать, что это взаимно? — Что взаимно? — Контроль. Ёсан закатил глаза и уткнулся в телефон, делая вид, что ему есть дело до уведомлений. На самом деле экран был пуст — как и его аргументы. Они сидели в гостиной Юнхо — той самой, которая давно стала нейтральной территорией для всей их семерки. Хонджун развалился в кресле с видом короля, ссылающегося на покой. Минги и Уён спорили о чем-то на кухне, их голоса доносились приглушенным эхом. Юнхо расставлял стаканы с видом человека, который уже устал от всех, но слишком вежлив, чтобы это показать. И Сонхва. Сонхва сидел на подлокотнике дивана — слишком близко к Ёсану, чтобы это можно было назвать случайностью, но слишком далеко, чтобы придраться. Его джинсы были потерты на коленях, и Ёсан почему-то не мог перестать думать о том, как ткань облегает бедра. — У тебя что-то с глазом? — голос Сонхвы упал прямо в тишину, тяжелый, как бархат с мокрым песком. — Что? — Ты щуришься, — Сонхва даже не повернул голову, глядя прямо перед собой на экран телевизора, где кто-то беззвучно играл в приставку. — Или это такой способ смотреть на меня, чтобы я не заметил? — Самовлюбленный мудак. — Возможно, — пальцы Сонхвы лениво постукивали по собственному колену — раз, два, три, в ритме, который Ёсан ненавидел ловить. — Но мудак, который замечает, когда на него смотрят.                      Сонхва не ненавидел Кан Ёсана. Это было бы слишком просто. Слишком линейно. Слишком плоско, как дешевое стекло без единой трещины. Ненависть — она честная, прямая. А то, что он чувствовал, когда Ёсан входил в комнату, не было прямым. Это было многогранным, как люстра, в которой преломляется свет, и никогда не знаешь, какая грань вспыхнет следующей. Ёсан с его выкрашенными в холодно-белый волосами — слишком белоснежными, слишком контрастными на фоне солнцепоцелованной кожи. Ёсан, который ниже на три сантиметра и смотрит снизу верх с видом оскорбленного достоинства. Ёсан, чей рот всегда готов произнести что-то ядовитое, и Сонхва ловил себя на том, что ждет этих слов, как ждут удара — чтобы почувствовать, что еще жив. Сегодня Ёсан был в черной водолазке с высоким горлом, и Сонхва ненавидел эту водолазку. Ненавидел, как она скрывает шею — ту самую линию, которую хотелось видеть. Ненавидел, как она подчеркивает плечи — разворот, которого у него не было, но почему-то хотелось коснуться, чтобы сравнить. Сравнить что? Сонхва не знал. И это незнание бесило сильнее всего. — Ты пялишься, — Ёсан не спрашивал. Констатировал, когда остальные разошлись по комнатам и в гостиной остались только они двое — случайность или чей-то расчетливый план. — Я смотрю телевизор. — Телевизор сзади меня. — Значит, я смотрю сквозь тебя. Ёсан фыркнул — тот самый звук, который Сонхва научился различать среди сотни других. Фырканье раздражения, за которым прячется что-то другое. — Ты невозможен. — А ты предсказуем. — Это оскорбление? — Это наблюдение, — Сонхва наконец позволил себе повернуть голову и встретиться с ним взглядом. Вблизи Ёсан был еще… еще. Еще чернее ресницы, еще острее скулы, еще ярче губы — и почему он замечает губы? — Ты всегда реагируешь. На меня. Каждый раз. — Потому что ты меня бесишь. — Бешу, — Сонхва повторил слово, пробуя его на вкус. — Это интересный выбор глагола. — А какой бы выбрал ты? Вопрос повис между ними — тяжелый, слишком интимный для разговора в пустой гостиной в час ночи, когда все, кто мог бы их прервать, уже разошлись по спальням. Сонхва медленно поднялся с подлокотника и сделал шаг к дивану. Еще один. Ёсан не отодвинулся — только смотрел снизу вверх, и в этом взгляде не было страха. Было что-то другое. Что-то, что Сонхва видел в зеркале каждое утро, когда думал о Кан Ёсане. — Я бы выбрал слово «занимаешь». — Занимаю? — Мои мысли, — Сонхва остановился в полуметре, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло. — Ты занимаешь мои мысли. И меня это бесит.                      Поцелуй случился не тогда, когда они оба его ждали. Он случился через два часа, в три ночи, на крыльце дома Юнхо, когда Ёсан уже уходил, а Сонхва вышел следом с сигаретой, которую не собирался курить. — Ты следишь за мной? — Ёсан обернулся у калитки. — Я дышу воздухом. — Здесь? — А что не так с этим воздухом? Ёсан шагнул к нему — не назад, к выходу, а вперед, сокращая расстояние. И Сонхва вдруг понял, что тот выше. Всего на три сантиметра, но в темноте это ощущалось как пропасть. — Ты думаешь, я не вижу? — тихо спросил Ёсан. — Как ты смотришь. Как молчишь. Как находишь поводы быть рядом. — И что ты видишь? — Тебя. Каким ты не хочешь быть. Сонхва мог бы отшутиться. Мог бы развернуться и уйти — и тогда ничего бы не случилось. Ничего из того, что случилось потом. Но вместо этого он шагнул вперед — последние полметра, которые превратили расстояние в ноль. И спросил: — А ты? Ты хочешь быть тем, кто смотрит в ответ? Ответом был удар — кулаком в челюсть, резкий, хлесткий. Сонхва пошатнулся, но не упал. И рассмеялся — тихо, одними губами. — Сильнее. — Что? — Бей сильнее, — повторил Сонхва, вытирая кровь с разбитой губы. — Или делай то, что действительно хочешь. Ёсан замер. И в этом замирании было столько всего — ненависть, желание, страх, предвкушение, — что Сонхва почувствовал это собственной кожей, как вибрацию от проезжающего поезда. — Ты больной. — Возможно, — Сонхва шагнул ближе, вплотную, чувствуя дыхание Ёсана на своем лице. — Но ты все еще здесь. Поцелуй был грубым. Злым. Ёсан вцепился в его волосы — светлые, мокрые от недавнего душа, — дернул так, что шея хрустнула. Сонхва зарычал в ответ, вжимая его в калитку так, что металл жалобно скрипнул. — Ненавижу тебя, — выдохнул Ёсан между поцелуями. — Знаю. — Ты даже не представляешь, как сильно. — Представляю, — Сонхва провел языком по его нижней губе, кусая до крови. — Потому что чувствую то же самое. Это не было ложью. Но не было и правдой. Было чем-то третьим — тем, что рождается в трещине между ненавистью и желанием, когда уже не понимаешь, где кончается одно и начинается другое.                      Квартира Сонхва пахла деревом и чем-то холодным — мятой или эвкалиптом. Ёсан запомнил этот запах, потому что потом, много позже, он будет чувствовать его везде. На своей коже. На подушках. В собственных снах. Они не говорили в такси. Не смотрели друг на друга. Только руки — руки не молчали. Пальцы Сонхва сжимали его колено слишком сильно, оставляя синяки, которые проступят только утром. Ёсан в ответ вдавливал ногти в его ладонь — чтобы тоже оставить след, тоже отметиться, тоже доказать, что это реально. В прихожей Сонхва развернул его резко, вжимая спиной в стену. Свет не зажигали — только уличные фонари просачивались сквозь жалюзи, рисуя полосы на коже, делая их обоих полосатыми, как тигры в клетке. — Ты хочешь этого? — голос Сонхва был низким, почти неслышным. — Я хочу тебя убить. — Не одно и то же. Ёсан дернулся, пытаясь высвободиться, но Сонхва держал крепко — не столько силой, сколько этим взглядом, который в темноте казался светящимся. — Отвечай. — Я здесь, мать твою. Я приехал с тобой. Чего ты еще хочешь? — Слов. — Слов? — Да, — Сонхва наклонился ближе, касаясь губами его уха. — Я хочу услышать, как ты скажешь, что хочешь меня. Что хотел все это время. Что вся твоя ненависть — это просто страх. — Страх? — Страх, что я увижу тебя настоящего. Ёсан засмеялся — горько, зло. — Ты думаешь, ты такой глубокий? Думаешь, видишь меня насквозь? — Я вижу достаточно, — Сонхва отстранился ровно настолько, чтобы встретиться взглядом. — Я вижу, как ты сжимаешь кулаки, когда я рядом. Как задерживаешь дыхание. Как смотришь на мой рот, когда я говорю. — Заткнись. — Заставь. И Ёсан заставил. Поцелуем — злым, кусачим, отчаянным. Он вцепился в плечи Сонхва, вжимаясь в него всем телом, и чувствовал, как тот отвечает — так же зло, так же жадно, так же отчаянно. Они не раздевались — просто рвали одежду друг на друге. Треск ткани, пуговицы, катящиеся по полу. Смесь боли и облегчения, когда холодный воздух касается разгоряченной кожи. Спальня была близко — три шага по коридору, но они не дошли. Сонхва толкнул Ёсана на диван в гостиной, нависая сверху, тяжелый, горячий, невозможный. — Смазка есть? — выдохнул Ёсан. — В тумбочке. — Так принеси. — Подожди. Сонхва склонился к его груди — и Ёсан забыл, как дышать. Потому что губы Сонхва коснулись не губ, не шеи, не плеча. Они коснулись соска — легким, почти невесомым касанием, от которого по телу побежали мурашки. — Что ты… — Тс-с. Язык описал круг. Медленно. Слишком медленно. Ёсан дернулся, пытаясь то ли отстраниться, то ли прижаться ближе, и сам не понял, чего хочет больше. — Чувствуешь? — голос Сонхва вибрировал на его коже. — Как тело откликается. Как хочет. Даже когда голова говорит «нет». — Моя голова не говорит «нет». — Значит, говорит «ненавижу». Что, в сущности, одно и то же. — Философ хренов. Сонхва усмехнулся — и укусил. Несильно, но достаточно, чтобы Ёсан выгнулся дугой, вцепившись в его волосы. — Еще? Ответом был стон — тот самый, который Ёсан не хотел издавать, но не смог сдержать. Первый раз был грубым. Сонхва не готовил его — или почти не готовил. Только смазка наспех, только пальцы наскоро, только «потерпи» — и вход, резкий, болезненный, разрывающий. Ёсан закричал бы, если бы Сонхва не закрыл ему рот поцелуем. Вкус крови — своей или его, уже не различить. Движения — рваные, злые, глубокие. Диван скрипел в такт ударам, и этот звук въедался в память, как клеймо. — Ненавижу, — выдохнул Ёсан в перерыве между поцелуями. — Знаю. — Сонхва двигался быстрее, жестче, вбивая его в диван. — Я тоже. — Тогда почему… — Потому что иногда ненависть — это единственное, что чувствуешь по-настоящему. Оргазм накрыл внезапно — волной, в которой смешалось все: боль, удовольствие, злость, облегчение. Ёсан кончил между их телами, даже не коснувшись себя — просто от того, как Сонхва входил в него, как смотрел, как шептал его имя с ненавистью, похожей на нежность. Сонхва кончил внутрь — глубоко, с рычанием, впиваясь пальцами в бедра Ёсана до синяков. А потом отстранился. Встал. Ушел в ванную, даже не оглянувшись. И Ёсан остался лежать на диване, глядя в потолок, и думал только об одном: что это была не ненависть. Никогда не была. Но признаться в этом было страшнее, чем признаться в убийстве. *** Сонхва не спал. Он лежал на кровати — один, потому что Ёсан так и не пришел, остался в гостиной, — и смотрел в потолок. Тело гудело от недавней разрядки, но мысли были кристально чистыми. Что он наделал? Что они наделали? В висках стучал один и тот же вопрос, на который не было ответа. Ёсан. Ёсан. Ёсан. Имя, которое преследовало его полгода, теперь въелось под кожу, смешалось с кровью, стало частью его самого. Вставать не хотелось. Хотелось провалиться в сон и не просыпаться, пока все не разрешится само собой. Но чуда не случилось — в коридоре послышались шаги, скрип половиц, шум воды на кухне. Сонхва поднялся. Накинул халат — белый, махровый, который Ёсан наверняка назовет придурковатым. Выдохнул. Вышел. Ёсан стоял у окна на кухне, спиной к нему, в той же одежде, что вчера — мятой, порванной в нескольких местах. Светлые лучи утра падали на белые волосы, делая их почти синими. Он не обернулся на звук шагов — только плечи напряглись, выдавая, что слышит. — Кофе будешь? — голос Сонхва вышел хриплым, чужим. — Я не за этим остался. — А за чем? Ёсан медленно повернулся. Под глазами — тени, губы искусаны в кровь, на шее — засосы, которые Сонхва не помнил, когда оставил. И взгляд. Взгляд, в котором больше не было ненависти. Был страх. — Затем, чтобы сказать: этого не было. — Было. — Не было, — повторил Ёсан жестче. — Мы перепили. Мы поссорились. Ничего не было. — Ты врешь. — Я защищаюсь. — От чего? Ёсан шагнул к нему — быстро, резко, оказался вплотную. Теперь между ними не было даже воздуха. — От этого. — Он ткнул пальцем в грудь Сонхва. — От того, что я чувствую, когда ты рядом. От того, что не могу перестать думать о тебе. От того, что ненависть, оказывается, была просто маской. — Для чего? — Для страха. Сонхва смотрел на него и видел — впервые видел не врага, не раздражитель, не проблему. Видел человека. Такого же запутанного, такого же сломленного, такого же жаждущего. — И что теперь? — Не знаю, — Ёсан выдохнул, и в этом выдохе было столько усталости, что Сонхва почувствовал ее собственными легкими. — Я не знаю, что теперь. Знаю только, что не могу сделать вид, что ничего не было. И не могу признать, что было. Я в ловушке. — Мы в ловушке. — Ты тоже? Сонхва кивнул. Медленно. Осторожно, словно боясь разбить этот момент. — Я тоже.                      Они не планировали вторую ночь. Она случилась через три дня — на той же кухне, только теперь не ночью, а вечером. Ёсан пришел к Хонджуну, который жил этажом выше, и Сонхва поймал его в лифте. Случайность. Или нет. — Ты следишь за мной? — Ёсан повторил свой вопрос с крыльца, и в этот раз в нем не было злости. — Я еду к Хонджуну. — И я. — Совпадение. — Бывает. Лифт дернулся и поехал. Секунды тянулись бесконечно, и в этой тесноте, в этом замкнутом пространстве между ними снова вспыхнуло то, что они пытались похоронить три дня. — Я не могу, — тихо сказал Ёсан, глядя прямо перед собой. — Не могу перестать думать. — Я знаю. — Что нам делать? — Не знаю, — Сонхва повернулся к нему. — Но знаю, чего хочу прямо сейчас. Ёсан замер. Медленно повернул голову. Встретился взглядом. — Чего? — Тебя. Снова. Прямо сейчас. Лифт остановился — этаж Хонджуна. Двери открылись. Никто не вышел. Двери закрылись. — Какой этаж? — спросил Сонхва. — Твой. Квартира встретила их тишиной и темнотой — уже почти ночь, и шторы были задернуты. Сонхва включил только торшер в углу — мягкий желтый свет, который делал все происходящее почти нереальным. — Сегодня по-другому, — сказал он, останавливаясь в центре комнаты. — В каком смысле? — В том смысле, что в прошлый раз мы дрались. Трахались, как звери. Сегодня я хочу попробовать иначе. Ёсан усмехнулся, но в усмешке не было прежней злости. — Ты умеешь иначе? — С тобой — не знаю. Но хочу попробовать. Он подошел ближе. Медленно. Осторожно. Протянул руку и коснулся щеки Ёсана — не грубо, не требовательно. Просто коснулся, погладил большим пальцем скулу. — Можно? Ёсан кивнул. И в этом кивке было согласие на все. Поцелуй был другим. Нежным. Почти робким. Сонхва целовал его так, словно боялся разбить — и одновременно хотел разбить, чтобы собрать заново, по-своему. — Ложись, — шепнул он, указывая на кровать. Ёсан послушался — впервые в жизни послушался без спора. Лег на спину, глядя, как Сонхва раздевается. Медленно. Не торопясь. Позволяя рассматривать себя так, как Ёсан хотел все эти месяцы. — Красивый, — выдохнул Ёсан, когда Сонхва остался в одних боксерах. — Ты тоже. — Я серьезно. — Я тоже. Сонхва лег сверху, но не наваливаясь — опираясь на локти, почти не касаясь. Наклонился к груди Ёсана и снова коснулся губами соска — но теперь это не было игрой на грани боли. Теперь это было лаской. — Ты пахнешь… — выдохнул Ёсан, запрокидывая голову. — Чем? — Мной. Уже мной. Сонхва усмехнулся и продолжил. Языком, губами, зубами — легко, почти невесомо. Ёсан выгибался под ним, и каждый стон, каждый вздох отдавался в паху Сонхва горячей волной. — У меня есть кое-что, — сказал он, отрываясь от его груди. — Что? Сонхва потянулся к тумбочке и достал маленький вибратор — серебристый, гладкий, пугающе интимный в этом свете. — Ты когда-нибудь пробовал? Ёсан смотрел на игрушку с любопытством и опаской. — Нет. — Хочешь попробовать? — С тобой? — С кем же еще. Ёсан помолчал секунду. Потом кивнул. — Да. Сонхва включил вибратор — низкий гул наполнил комнату, вибрацией отдаваясь в пальцах. Он провел им по груди Ёсана — и тот дернулся, закусил губу. — Холодно? — Странно. — Привыкнешь. Сонхва опускался ниже — по животу, к бедрам, к паху. Вибратор касался кожи, оставляя за собой дорожку мурашек. Ёсан дрожал — от холода, от возбуждения, от того, что это делал Сонхва. — Смотри на меня. Ёсан поднял глаза — встретился взглядом. И в этом взгляде Сонхва увидел все: доверие, страх, желание, надежду. — Я войду в тебя. Сначала пальцами, потом им. Хорошо? — Хорошо. Подготовка была долгой — Сонхва не торопился, растягивал его медленно, осторожно, целуя и шепча что-то нежное. Ёсан таял под ним, открывался, становился мягче, податливее, роднее. Когда вибратор вошел — медленно, осторожно, — Ёсан выдохнул так, словно ждал этого всю жизнь. — О господи. — Тихо, тихо. — Сонхва поцеловал его в лоб. — Расслабься. Он включил вибрацию — сначала слабую, едва заметную. Ёсан дернулся, вцепился в его плечи. — Слишком? — Не останавливайся. Сонхва улыбнулся — впервые за долгое время искренне, тепло — и добавил мощности. Ёсан застонал в голос, выгибаясь, вжимаясь в кровать. — Сонхва… — Я здесь. — Не уходи. — Никуда. Они кончили почти одновременно — Ёсан от вибрации, Сонхва от того, как сжимался вокруг него Ёсан, когда волна накрыла. И в этот раз не было пустоты после. Было тепло. Было объятие. Было дыхание в унисон. — Что мы делаем? — прошептал Ёсан, уткнувшись носом ему в шею. — Не знаю, — Сонхва гладил его по спине. — Но не хочу останавливаться.                      Две недели. Четырнадцать дней, которые никто из них не мог бы объяснить словами. Встречи тайком — на парковке, в лифте, в круглосуточном кафе на окраине города. Секс — иногда грубый, когда воспоминания о прошлой ненависти накрывали с головой, иногда нежный, когда хотелось просто быть рядом. Разговоры — редкие, обрывочные, но важные. И страх. Страх, что кто-то узнает. Что друзья увидят. Что мир рухнет. — Мы не можем вечно прятаться, — сказал Ёсан как-то ночью, лежа на груди у Сонхва. — Можем. — Ты понимаешь, о чем я. — Понимаю. — Сонхва вздохнул. — Но что ты предлагаешь? Прийти к ребятам и сказать: «Ребята, мы с Сонхвой теперь встречаемся. Да, с тем самым, которого ненавидели полгода»? — Это звучит глупо. — Потому что это глупо. — Значит, будем врать? — Значит, подождем. Ёсан сел, глядя на него сверху вниз. В темноте его глаза блестели — влажные, злые, отчаянные. — А если я не хочу ждать? Если я устал прятаться? Если я хочу… — Что? — Хочу, чтобы ты был моим. По-настоящему. Не тайком. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то ломается — не больно, а правильно, как ломается лед на реке весной, освобождая воду. — Иди сюда. Ёсан послушно лег обратно, прижимаясь всем телом. — Я твой, — тихо сказал Сонхва в его макушку. — Уже твой. С той первой ночи. Может, даже раньше. — Почему ты молчал? — Боялся. — Чего? — Что ты уйдешь. Что это просто секс. Что я себе все придумал. Ёсан поднял голову, встречаясь взглядом. — Не придумал. — Теперь знаю. — И что дальше? Сонхва улыбнулся — той самой улыбкой, которую Ёсан ненавидел и любил одновременно. — Дальше? Дальше будем жить. А там посмотрим. *** Все рухнуло в один вечер. Обычная пятница. Обычная пьянка у Юнхо. Обычная компания — Хонджун, Сан, Минги, Уён, Чонхо. И они двое — Сонхва и Ёсан, которые уже два месяца играют в прятки сами с собой. Алкоголь развязывает языки. Алкоголь сносит барьеры. Алкоголь — плохой советчик, когда пытаешься скрыть то, что рвется наружу. — Вы чего сегодня такие? — спросил Сан, разливая виски. — Сидите по углам, как чужие. — Мы всегда так сидим, — буркнул Ёсан, не глядя на Сонхву. — Не-не-не. — Минги прищурился, глядя на них. — Что-то не так. Вы оба какие-то напряженные. — С чего бы нам напрягаться? — Не знаю, — Минги пожал плечами. — Может, с того, что вы трахаетесь? Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, в которой было слышно, как тикают часы на стене. — Что? — переспросил Хонджун, медленно опуская стакан. — Шучу, — быстро сказал Минги, но было поздно. Потому что Ёсан побледнел. А Сонхва сжал челюсть так, что желваки заходили. — Охренеть, — выдохнул Чонхо. — Это правда? — Ребята… — начал Ёсан. — Не ври, — перебил Сан. — Только не ври. Мы же видим. И Ёсан сдался. Посмотрел на Сонхву — тот кивнул, едва заметно. Разрешил. — Да. Правда. Следующие полчаса были адом. Крики. Вопросы. Обвинения. «Как вы могли?», «Почему скрывали?», «Мы же друзья!». И главное — «Вы же ненавидели друг друга!». — Ненавидели, — тихо сказал Сонхва, когда шум немного стих. — Ненавидели. А потом перестали понимать, где ненависть, а где не ненависть. — И что теперь? — спросил Юнхо — единственный, кто сохранял спокойствие. — Вы вместе? — Не знаем, — ответил Ёсан. — Мы пытаемся понять. — Пытаетесь понять два месяца? — усмехнулся Уён. — Заткнись, — огрызнулся Ёсан. — Тебе не понять. — А ты объясни. И Ёсан объяснил. Все. С самого начала. Про первую ночь, про ненависть, переросшую в одержимость. Про вторую ночь, про вибратор, про нежность. Про страх. Про то, как сложно быть врагами, когда на самом деле хочется просто быть. Когда он закончил, в комнате снова повисла тишина. Тяжелая. Многозначительная. — Вы идиоты, — наконец сказал Хонджун. — Спасибо за поддержку. — Я серьезно, — Хонджун встал и подошел к ним. — Вы идиоты, потому что могли сказать сразу. Могли не мучить себя. Могли… — Могли что? — Могли быть счастливы на два месяца раньше. Ёсан моргнул. Перевел взгляд на Сонхву. Тот смотрел на Хонджуна с таким же недоумением. — То есть… вы не против? — Против чего? — удивился Сан. — Против того, что вы нашли друг друга? Мы что, монстры? — Но мы же врагами были… — Были, — Минги подошел и хлопнул Ёсана по плечу. — А теперь не были. Жизнь, блин, штука сложная.                      Они ушли от Юнхо в четыре утра. Шли пешком — ни тот, ни другой не хотели такси. Холодный воздух пробирал до костей, но они не чувствовали — слишком много тепла было внутри. — Ты как? — спросил Сонхва, когда они остановились у моста. — Не знаю, — Ёсан смотрел на воду, черную, блестящую в свете фонарей. — Кажется, я впервые за два месяца могу дышать. — Я тоже. — Странно, — Ёсан повернулся к нему. — Я думал, будет хуже. Думал, они отвернутся. А они… — Они наши друзья. Настоящие друзья. — Да, — Ёсан улыбнулся — робко, неуверенно. — Наверное, я отвык от хорошего. Сонхва шагнул ближе. Взял его лицо в ладони — осторожно, словно держал что-то хрупкое. — Привыкай. — К чему? — К хорошему, — он поцеловал его — легко, невесомо. — Ко мне. К нам. — А мы — это кто? — Мы — это то, что мы выберем. Прямо сейчас. Здесь. Ёсан смотрел на него и видел — не врага, не любовника, не проблему. Видел дом. Тот самый, которого у него никогда не было. — Я выбираю тебя, — сказал он. — Я тоже тебя. Они стояли на мосту в четыре утра, обнявшись, и мир вокруг них разбивался на осколки — старые, ненужные, мешающие жить. А из осколков складывался новый. Их собственный. *** Сонхва проснулся первым — как всегда. В этом было что-то до смешного предсказуемое, почти ритуальное: его внутренние часы срабатывали за пять минут до будильника, словно организм заранее готовился к новому дню, перебирая в темноте список дел, встреч, обязательств. Но сегодня утро было другим. Сегодня просыпаться не хотелось — хотелось остаться здесь, в этом коконе полумрака и тепла, где время текло иначе, вязко, как мед, которым Ёсан любил поливать тосты по выходным. Сонхва осторожно повернул голову на подушке — той самой, которую Ёсан привез из старой квартиры и которая пахла чужим кондиционером, чужим домом, чужой жизнью, теперь ставшей общей. Льняная наволочка мялась под щекой, собираясь в мелкие складки, и этот тактильный рисунок отпечатывался на коже, когда Сонхва слишком долго лежал без движения. Ёсан спал. Спал, раскинувшись на кровати с той беззастенчивой щедростью, которая всегда поражала Сонхву — словно его тело не знало границ, не умело сжиматься, экономить пространство. Черные волосы разметались по подушке диковатым ореолом, и в утреннем свете, сочившемся сквозь неплотно задернутые шторы, они отливали не синим, как обычно, а глубоким фиолетом — цвет воронова крыла, цвет спелой ежевики, цвет чего-то запретного, что Сонхва теперь мог трогать когда угодно. Простыня сползла с плеча Ёсана, открывая взгляду родинку на ключице — маленькую, почти незаметную, если не знать, где искать. Сонхва знал. Он изучил тело Ёсана так, как искусствоведы изучают картины старых мастеров — приближаясь, отстраняясь, находя новые детали в уже знакомых линиях. Родинка на ключице. Шрам на левом колене — память о детском падении с велосипеда. Три веснушки на пояснице, которые Ёсан ненавидел, а Сонхва целовал каждый раз, когда оказывался сзади. Дыхание Ёсана было ровным, глубоким — грудная клетка поднималась и опускалась в ритме, который хотелось записать, замерить, сделать эталонным. Губы чуть приоткрыты, ресницы отбрасывают тени на скулы — те самые скулы, которые когда-то казались Сонхва острыми, опасными, а теперь стали просто красивыми. Просто его. В комнате пахло ими. Этим утром. Этой ночью. Смесью их тел, их дыхания, их сна — тот особенный запах, который появляется только тогда, когда двое спят вместе достаточно долго, чтобы перестать быть чужими даже во сне. Нотки геля для душа Ёсана — что-то цитрусовое, слишком сладкое для Сонхва, но он привык. Запах собственного лосьона после бритья, который въелся в подушку. И еще что-то неуловимое, неупаковываемое в слова — то, что делало это место не просто квартирой, а домом. Сонхва лежал и смотрел. Минуту. Пять. Десять. В какой-то момент Ёсан пошевелился во сне — дернул плечом, нахмурился, словно ему снилось что-то тревожное. Сонхва инстинктивно потянулся, чтобы коснуться — погладить по спине, успокоить, — но замер на полпути. Не хотелось будить. Не хотелось разрушать эту хрупкую архитектуру утра, где даже воздух, казалось, замер в ожидании чего-то важного. Вместо прикосновения он просто смотрел. Как тени от ресниц дрожат при каждом движении глаз под веками. Как грудь поднимается все чаще — сон становился поверхностным, приближая момент пробуждения. Как губы чуть поджимаются, словно Ёсан уже во сне готовился к своему обычному утреннему ворчанию. — Смотрю, ты решил сегодня стать сталкером? — голос Ёсан прорезал тишину неожиданно — хриплый со сна, низкий, с той особенной утренней интимностью, когда слова еще не до конца сформированы, а существуют где-то между горлом и губами. Глаза его все еще были закрыты, но уголки губ дрогнули в усмешке — той самой, от которой у Сонхва когда-то сводило скулы от злости, а теперь сводило от чего-то другого. — Я не сталкер. Я созерцатель. — Созерцатель моей спящей физиономии? — Твоей спящей физиономии, — подтвердил Сонхва серьезно. — Это искусство. Ёсан наконец открыл глаза — и мир вокруг будто щелкнул, вставая на место. Карие, почти черные в этом свете, с золотистыми крапинками, которые появлялись только под прямыми лучами солнца. Сонхва знал об этих крапинках все: сколько их (семь на левом, восемь на правом — он считал), как они темнеют при возбуждении, как исчезают в полумраке, делая взгляд бездонным. — Искусство, значит, — Ёсан потянулся, и простыня окончательно сползла, обнажая живот — плоский, с дорожкой темных волос, уходящей ниже. — А я думал, это называется «извращение». — Тоже вариант. Ёсан фыркнул — тот самый звук, который когда-то выводил Сонхва из себя, а теперь стал синонимом уюта. Перевернулся на бок, подкладывая руку под щеку, и теперь они лежали лицом к лицу — так близко, что дыхание смешивалось, стирая границы между «твое» и «мое». — Сколько времени? — Рань. — Это не ответ. — Это лучший ответ, — Сонхва протянул руку и убрал прядь волос с лица Ёсана — жест, который все еще казался ему невероятной привилегией. — Сегодня суббота. Никуда не надо. — У тебя всегда куда-то надо. — Сегодня не надо. Ёсан прищурился, рассматривая его с тем особенным вниманием, которое всегда заставляло Сонхва чувствовать себя прозрачным — словно под кожей у него не было костей, только мысли, доступные чужому взгляду. — Ты странный сегодня. — Я всегда странный. — Сегодня особенно, — Ёсан потянулся и поцеловал его — просто так, без повода, утренним поцелуем, от которого пахло сном и близостью. — Расслабленный какой-то. Мягкий. — Тебе не нравится? — Нравится, — еще один поцелуй, теперь в уголок губ. — Просто непривычно. Ты обычно уже тараторишь про планы, встречи, отчеты… — Отчеты подождут. — Мир перевернулся? — Мир перевернулся, — согласился Сонхва и притянул его ближе, зарываясь носом в волосы. — Но не из-за отчетов.                      Кухня встречала их серым светом ноябрьского утра — тем особенным светом, когда не поймешь, то ли день только начинается, то ли уже клонится к вечеру. За окном моросил дождь — мелкий, въедливый, тот самый, который проникает под одежду быстрее, чем успеваешь раскрыть зонт. Капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки, в которых отражался город — серый, влажный, уютный в своей неприглядности. Сонхва стоял у плиты в одних спортивных штанах — низко сидящих на бедрах, с потертостями на коленях, которые Ёсан называл «нищебродским шиком». Босые ступни на холодном полу — он никогда не надевал тапки, сколько Ёсан ни ругался. Лопаточка в руках. Сосредоточенное выражение лица, с которым он обычно подписывал контракты, а теперь переворачивал яичницу. Ёсан сидел на столешнице — не на стуле, именно на столешнице, потому что Сонхва сто раз говорил, что так нельзя, а Ёсан сто раз делал по-своему. Черная футболка, натянутая на голое тело — слишком большая, явно с чужого плеча, и запах на ней был чужой, сонхвин. Ноги болтались в воздухе, пятки постукивали по кухонному гарнитуру в ритме, который Ёсан, кажется, даже не осознавал. — Ты знаешь, что у тебя спина в полоску? — спросил он, наблюдая, как Сонхва колдует над сковородкой. — Что? — Спина, — Ёсан кивнул на его обнаженную спину. — Следы от моих ногтей. Ты вообще смотрел на себя сегодня? Сонхва повел плечом, словно пытаясь увидеть, но сковородка была важнее. — Видел. Впечатляет. — Я старался. — Я заметил, — он перевернул яичницу ловким движением запястья — жест, отточенный годами холостяцкой жизни. — Особенно тот момент, когда ты сказал «еще» и впился мне в лопатку. — Это был стратегический ход. — Чтобы что? — Чтобы ты не останавливался. Сонхва обернулся через плечо, и в его взгляде было что-то такое, от чего у Ёсана привычно сжалось внизу живота. Тот самый взгляд — голодный, собственнический, обещающий. — Я и не собирался. Между ними повисла та особая тишина, которая бывает только у людей, знающих друг друга на уровне химии. Когда слова не нужны — достаточно взгляда, чтобы вспомнить все: как пахла кожа ночью, какие звуки срывались с губ, как дрожали пальцы, вцепляясь в мокрые простыни. — Яичница подгорит, — сказал Ёсан, первым отводя взгляд, потому что если бы не отвел — не факт, что они вообще позавтракали бы. — Не подгорит. — Самодовольный. — Опытный. Ёсан спрыгнул со столешницы и подошел ближе — почти вплотную, касаясь грудью спины Сонхва. Протянул руки, обхватывая его за талию, уткнулся носом между лопаток — туда, где кожа была горячей после сна. — Ты пахнешь утром, — пробормотал он в его спину. — Чем именно? — Не знаю, — Ёсан втянул воздух, зарываясь лицом глубже. — Мной. Собой. Домом. Сонхва замер на секунду — всего на секунду, но Ёсан почувствовал. Это слово — дом — все еще было для них неизведанной территорией, чем-то, что они оба обходили стороной, как минное поле. Слишком громкое. Слишком окончательное. Но Сонхва не стал отшучиваться. Просто накрыл его руки своей ладонью, прижимая крепче, и продолжил помешивать яичницу. — Тарелки достань. — Командир. — Твой командир. Ёсан усмехнулся ему в спину, но послушно открыл шкаф. Тарелки стояли ровным рядком — белые, простые, без рисунка. Сонхва выбирал посуду так же, как выбирал машины или рубашки: функционально, без лишнего декора. Ёсан в этой квартире был единственным украшением — и единственным нарушением всех правил. — Кстати, — сказал он, ставя тарелки на стол. — Хонджун звонил вчера. Спрашивал, придем ли мы сегодня. — Придем? — Не знаю. Решил спросить у тебя. Сонхва выключил плиту и повернулся к нему — теперь они стояли лицом к лицу, разделенные только сковородкой с яичницей и тремя сантиметрами воздуха. — Хочешь? — Я спрашиваю, хочешь ли ты. — Я спрашиваю тебя. Они смотрели друг на друга, и в этом обмене вопросами было что-то от старой привычки — той самой, что осталась с времен вражды, когда каждое слово было проверкой, каждое движение — вызовом. Только теперь это стало игрой. Ритуалом. Способом сказать «я помню, какими мы были» и «посмотри, какими мы стали». — Ладно, — сдался Ёсан первым. — Давай сходим. Давно не видели ребят. — Боишься, что соскучатся без нас? — Боюсь, что без нас они начнут обсуждать нас. А я хочу слышать это лично. Сонхва улыбнулся — той медленной улыбкой, которая когда-то казалась Ёсану насмешливой, а теперь стала просто красивой. — Разумно.                      Они вышли из дома в три. Дождь к тому времени почти прекратился, оставив после себя мокрый асфальт, отражающий небо — серое, тяжелое, но уже не давящее, а просто присутствующее. Воздух пах озоном и мокрой листвой, тем особенным ноябрьским запахом, когда город готовится к зиме, но еще цепляется за осень влажными пальцами последних листьев. Сонхва вел машину — серебристый седан, который Ёсан в шутку называл «пенсионерским», хотя на самом деле тайно любил в нем все: кожаный салон с подогревом, идеально настроенную музыку, запах дорогого освежителя, смешанный с запахом самого Сонхва. Руки на руле — длинные пальцы, гладкие костяшки, тонкая золотая цепочка на запястье, которую Ёсан подарил на день рождения месяц назад. Цепочка ловила свет фар встречных машин и вспыхивала золотыми искрами — раз, два, три, в такт движению. — О чем думаешь? — спросил Сонхва, не отрывая взгляда от дороги. — О том, что у тебя красивые руки. — Физиогномист. — Эстет. Сонхва хмыкнул, перестраиваясь в правый ряд. Дворники методично стирали капли с лобового стекла, и этот ритм — взмах-пауза, взмах-пауза — убаюкивал, настраивал на ту особую волну, когда можно молчать, не чувствуя неловкости. Ёсан смотрел в окно на проплывающий мимо город. Витрины магазинов, подсвеченные изнутри теплым светом. Люди под зонтами, спешащие по своим делам. Парочка на остановке — слишком близко друг к другу для просто знакомых, слишком естественно для любовников. Девушка смеялась, запрокидывая голову, парень ловил этот смех губами. — Смотри, — сказал Ёсан, кивая в их сторону. — Вижу. — Мы так могли бы. — Мы так и делаем. — На людях? — Ёсан повернулся к нему. — Когда мы в последний раз целовались на людях? Сонхва на секунду задумался. Пальцы на руле чуть сжались — всего на миллиметр, но Ёсан заметил. — В машине не считается? — Машина — это закрытое пространство. Я про открытое. — Типа остановки? — Типа остановки. Сонхва помолчал, пропуская вперед выруливающий со двора грузовик. — Боишься? — спросил Ёсан тихо. — Не боюсь, — Сонхва покачал головой. — Привык. К тому, что мы — только для нас. — А если я хочу, чтобы мы были для всех? Вопрос повис в салоне тяжелее, чем влажность за окном. Сонхва бросил на него быстрый взгляд — и Ёсан увидел в этом взгляде то, что Сонхва обычно прятал за улыбками и шутками: страх. Тот самый, с которым они оба жили последние месяцы. Страх, что однажды «для всех» станет испытанием, которое они не выдержат. — Ты правда этого хочешь? — спросил Сонхва. — Не знаю, — Ёсан отвернулся к окну. — Иногда хочу. Иногда — нет. Иногда мне достаточно того, что мы знаем. А иногда хочется кричать. — О чем? — О том, что я тебя люблю. Чтобы все слышали. Сонхва ничего не сказал. Только потянулся правой рукой — той самой, в цепочке — и накрыл ладонь Ёсана, лежащую на центральном подлокотнике. Пальцы переплелись. Тепло чужой кожи. И больше ничего не надо было говорить.                      Квартира Хонджуна встретила их гомоном голосов, запахом пиццы и дымом от чьей-то сигареты на балконе. — О, явились! — заорал Сан из глубины коридора. — А мы уж думали, вы там навеки вместе срослись! — Не дождешься, — отозвался Ёсан, стягивая куртку. В прихожей было тесно от обуви — кроссовки, ботинки, кеды всех мастей валялись в живописном беспорядке, который Юнхо тщетно пытался организовать в геометрические кучки. Сверху на вешалке висела чья-то дутая куртка, напоминая надутого обиженного шарика. — Проходите, — Хонджун выглянул из гостиной, салфетка в руках, на щеке — пятно томатного соуса. — Мы тут уже почти все. — Вижу. Гостиная была полна — как всегда по субботам. Сан развалился на диване, положив ноги на журнальный столик, за что тут же получил подзатыльник от проходящего мимо Минги. Уён и Чонхо спорили о чем-то в углу — судя по жестикуляции, о политике или о футболе, что в их случае было одним и тем же. Юнхо раскладывал еду по тарелкам с видом человека, который единственный в этой комнате помнит о существовании правил приличия. — Садитесь, — махнул рукой Хонджун, указывая на свободное место в углу дивана. Места было ровно на одного человека. Ёсан и Сонхва переглянулись. — Я на полу, — сказал Ёсан. — Нет, я на полу. — Вы оба на полу, — вмешался Минги, толкая их в сторону. — Садитесь уже, не выпендривайтесь. В итоге они сели — Ёсан на диван, Сонхва на подлокотник, вжавшись в него бедром так, что между ними не осталось расстояния. Сан многозначительно поднял бровь, но промолчал. После того вечера три месяца назад они все условились не делать из этого событие. — Как жизнь? — спросил Хонджун, протягивая Ёсану стакан с колой. — Живем. — Вижу, — он перевел взгляд на Сонхва. — Ты какой-то другой. — Какой? — Мягкий, — Хонджун пожал плечами. — Раньше ты всегда был как натянутая струна. А сейчас… — Расслабился? — Влюбился. Сонхва фыркнул, но Ёсан заметил, как дрогнули уголки его губ. Спрятанная улыбка — та самая, которую он теперь умел различать среди тысяч других выражений. Разговор перетекал с темы на тему, как вода между камнями. Работа. Новости. Кто с кем расстался, кто с кем сошелся. Политика — и Уён с Чонхо снова заспорили, теперь уже громче. Сан рассказывал историю про своего нового начальника, жестикулируя так активно, что чуть не опрокинул чей-то стакан. Ёсан слушал вполуха. Потому что все его внимание было занято Сонхва — тем, как тот сидел на подлокотнике, чуть склонив голову, слушая Санд, но при этом пальцы его лежали на затылке Ёсана — легко, почти невесомо, перебирая волосы на затылке. Жест, который со стороны можно было принять за случайность. Но Ёсан знал — не случайность. Никогда не случайность. Каждое прикосновение было выверенным, рассчитанным, как шаги по минному полю. Сонхва касался его так, словно боялся, что кто-то увидит — и одновременно хотел, чтобы увидели. — Ёсан! — голос Сана ворвался в его мысли. — Ты где витаешь? — Здесь. — А выглядишь, как будто там, — Сан ткнул пальцем в сторону Сонхва. — С ним. — Завидуй молча. Сан рассмеялся, запрокидывая голову — тот самый смех, которым он славился в компании, громкий, заразительный, заполняющий собой все пространство. — Ребята, вы такие… — он покачал головой. — Я даже не знаю, как вас называть. Влюбленные голубки? Сладкая парочка? — Сан, — предупреждающе начал Юнхо. — Да ладно, я шучу. — Сан поднял руки в примирительном жесте. — Рад за вас, реально. Просто странно видеть, как два человека, которые раньше готовы были перегрызть друг другу глотки, теперь смотрят друг на друга как… — Как? — спросил Сонхва. — Как будто вы нашли что-то, чего у других нет. Тишина. Короткая, но ощутимая — как трещина в стекле, которая появляется незаметно, но меняет все отражение. — Наверное, так и есть, — тихо сказал Ёсан. И Сонхва сжал пальцы на его затылке чуть сильнее — всего на секунду, но Ёсан почувствовал это каждой клеткой.                      Они ушли в одиннадцатом часу, когда вечер уже перевалил за середину и начал клониться к ночи. Дождь снова моросил — мелкий, настырный, тот самый, от которого не спасают ни зонты, ни капюшоны. В машине было тепло. Музыка играла тихо — тот самый R&B, который Ёсан когда-то высмеивал как «сопливый», а теперь ловил себя на том, что напевает эти мелодии в душе. Теплый воздух из дефлекторов путал волосы, щекотал шею. — Устал? — спросил Сонхва, выруливая со двора. — Не знаю, — Ёсан откинул голову на подголовник. — Как-то странно. Они знают. И им нормально. — Тебя это удивляет? — Удивляет, — он повернул голову, глядя на профиль Сонхва в свете фонарей. — Я так долго боялся этого момента. Думал, что если кто-то узнает, все рухнет. А они просто… приняли. — Потому что они друзья. — Я знаю. Но все равно странно. Сонхва ничего не ответил. Только протянул руку и сжал его колено — крепко, ободряюще, собственнически. Жест, который говорил больше любых слов. Остаток пути они молчали. В этом молчании не было неловкости — было что-то другое. Усталость после долгого вечера. Предвкушение ночи. То особенное чувство, когда знаешь, что возвращаешься не в пустую квартиру, а домой — к человеку, который ждет. И когда Сонхва припарковался у их подъезда, заглушил мотор, и они остались в темноте салона, освещенные только тусклым светом уличных фонарей, Ёсан вдруг понял, что хочет сказать что-то важное. — Сонхва. — М? — Я… Слова застряли где-то в горле — слишком большие, слишком тяжелые, чтобы просто вытолкнуть их наружу. Ёсан смотрел на него — на эти глаза, в которых отражались огни города, на эти губы, которые он целовал сотни раз, на эти руки, которые держали его в самые страшные моменты, — и не мог произнести ни звука. Но Сонхва, кажется, понял без слов. Он потянулся через подлокотник, взял лицо Ёсана в ладони — осторожно, словно держал что-то бесконечно ценное, — и поцеловал. Медленно. Глубоко. Так, что время остановилось, а дождь за окном перестал существовать. — Я знаю, — прошептал он в его губы. — Я тоже. Ёсан выдохнул — весь воздух, который сдерживал последние минуты, последние часы, последние три месяца. — Как ты всегда знаешь? — Потому что я смотрю. — Сонхва провел большим пальцем по его скуле. — Я всегда смотрю на тебя. И вижу больше, чем ты говоришь. — И что ты видишь сейчас? — Человека, которого я люблю. Который боится этого слова. Который не верит, что это может длиться вечно. Ёсан дернулся, чтобы возразить, но Сонхва прижал палец к его губам. — Не надо. Я не прошу верить. Я прошу просто быть. Сегодня. Здесь. Со мной. — Это легко. — Это самое сложное, что мы делали, — Сонхва улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Ёсана подкашивались колени. — Но мы справляемся.                      Квартира встретила их темнотой и тишиной — той особенной тишиной, которая бывает только после долгого отсутствия, когда каждый предмет будто выдыхает с облегчением: «вернулись». Ёсан прошел в спальню первым, не зажигая свет. Стянул свитер через голову, бросил на кресло — Сонхва ненавидел эту привычку, но давно перестал делать замечания, потому что заметил: Ёсан делает это специально, чтобы позлить. И чтобы потом, когда Сонхва будет молча перевешивать вещи, подойти сзади и обнять. И сейчас Сонхва подошел. Обхватил руками за талию, прижимаясь грудью к голой спине. Губами коснулся плеча — там, где кожа была особенно чувствительной после душа. — Устал? — Немного. — Хочешь спать? — Не знаю, — Ёсан откинул голову ему на плечо, закрывая глаза. — Хочу тебя. Но не так, как обычно. — А как? — Не знаю, — он помолчал, подбирая слова. — Медленно. Чтобы запомнить. Сонхва развернул его к себе. В темноте спальни его глаза блестели — двумя отражениями уличных фонарей, просачивающихся сквозь шторы. — Мы можем все, что ты захочешь. — Все? — Все. Поцелуй был долгим — бесконечно долгим, как дорога, по которой они шли друг к другу. Сонхва целовал его так, словно учил заново — каждую линию губ, каждый уголок рта, каждую точку, где дыхание переходит в стон. Руки двигались медленно — по спине, по пояснице, по бедрам. Сдирали одежду не торопясь, как снимают обертку с подарка, предвкушая, но не торопя момент. — Ложись. Ёсан послушно лег на спину, глядя, как Сонхва раздевается — медленно, позволяя рассматривать себя. Светлые волосы, упавшие на глаза. Широкие плечи. Грудь — гладкая, с дорожкой светлых волос, уходящей вниз. Руки, которыми он хотел быть связанным. Сонхва лег сверху — не наваливаясь, опираясь на локти. Коснулся губами лба, переносицы, кончика носа. — Закрой глаза. Ёсан закрыл. И мир сузился до ощущений. Теплые губы на веках. Дыхание на щеках. Пальцы, перебирающие волосы на затылке. И тишина — та самая, в которой слышно, как бьется сердце, и не разобрать, где свое, где чужое. — Я хочу, чтобы ты запомнил это, — шепнул Сонхва ему в висок. — Что? — Как я люблю тебя. Не словами. Телом. Поцелуи опускались ниже — шея, ключица, грудь. Легкие, почти невесомые, как крылья бабочек. Сонхва целовал каждую родинку, каждый шрам, каждую точку, которую знал наизусть, но исследовал заново. Когда его губы коснулись соска, Ёсан выдохнул — длинно, прерывисто. Сонхва играл с ним медленно — языком, губами, легкими укусами, от которых по телу разбегались мурашки. — Нравится? — Ты знаешь. — Хочу услышать. — Нравится, — выдохнул Ёсан. — Очень. Сонхва улыбнулся ему в кожу и продолжил. Второй сосок не обделил вниманием — так же медленно, так же тщательно, доводя Ёсана до грани, но не переходя ее. Пальцы скользнули ниже — по животу, к бедрам. Погладили внутреннюю сторону бедра — там, где кожа была нежнее всего. — Можно? — Да. Подготовка была долгой — мучительно долгой, восхитительно долгой. Сонхва растягивал его медленно, целуя и шепча что-то нежное, и Ёсан таял под ним, открывался, становился мягче, податливее. — Сонхва… — Я здесь. — Я хочу тебя. — Я уже здесь. Вход был медленным — сантиметр за сантиметром, давая привыкнуть, давая принять. Ёсан выдохнул, когда Сонхва вошел полностью, и замер, давая ему время. — Двигайся. — Уверен? — Да. И Сонхва начал двигаться — медленно, глубоко, в ритме, который напоминал дыхание. Вход-выход. Ближе-дальше. Почти-уход-и-снова-возвращение. Ёсан обхватил его ногами, прижимая ближе, и в этом движении было все: доверие, нежность, обещание. — Смотри на меня. Ёсан открыл глаза — и встретил взгляд. В темноте глаза Сонхва казались черными, но в них горело что-то такое, от чего хотелось плакать. — Я люблю тебя, — сказал Сонхва — просто, без пафоса, как факт. — Помни это. — Помню. — Всегда. — Всегда. Они двигались вместе — медленно, глубоко, как волны в океане. Каждый толчок отдавался в теле эхом, каждый стон был ответом на другой стон. И когда оргазм накрыл их почти одновременно — волной тепла, света, облегчения, — Ёсан почувствовал, как Сонхва уткнулся лицом в его шею и замер. — Тс-с, — прошептал Ёсан, чувствуя влагу на своей коже. — Я здесь. Сонхва поднял голову. Глаза его были влажными, но он улыбался. — Это просто… — Я знаю. — Слишком много. — Я знаю. — Я никогда не думал, что смогу так. — Я тоже. Они лежали в темноте, переплетенные, как корни старых деревьев. И в этой тишине было все — прошлое, настоящее, будущее. Все страхи. Вся надежда. Вся любовь, которую они так долго не могли назвать своим именем. — Знаешь, — прошептал Ёсан в потолок. — Когда я смотрел на тебя в первый раз, я думал: «Какой же высокомерный мудак». Сонхва усмехнулся, щекоча дыханием его плечо. — А я думал: «Какой же красивый засранец. Жалко, что мы враги». — Жалко? — Сейчас не жалко. Ёсан повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — А что сейчас? — Сейчас я думаю: «Как мне повезло». — Что? — Что ты оказался не врагом. Что ты оказался… всем. Ёсан молчал долго. Так долго, что Сонхва уже начал думать, не уснул ли он. Но потом — тихо, в темноту: — Я тоже так думаю. Каждый день. Сонхва поцеловал его в висок и притянул ближе. — Спи. — Не хочу тратить время на сон. — Мы никуда не денемся. — Сонхва погладил его по спине. — Утро будет. И вечер. И еще много утр и вечеров. Мы никуда не денемся. Ёсан закрыл глаза. И впервые за долгое время поверил. ***