Последняя граница…

Месяц пролетел как один день. Кикору поймала себя на этой мысли, когда листала оперативные сводки, готовясь к очередному дежурству. Тридцать дней с того самого вечера на крыше учебного центра. Тридцать дней новой жизни, в которой она просыпалась не одна. Это случилось не сразу. Первую неделю они всё равно были осторожны. Ген приходил к ней под утро, когда смены заканчивались и коридоры пустели. Она уходила к нему, когда отчёты были готовы раньше обычного. Они спали в обнимку на узких койках в его казарме, просыпались за час до подъёма и делали вид, что ничего не происходит. Никто ничего не говорил. Даже Хосина, который точно всё замечал, молчал и только иногда позволял себе многозначительные ухмылки, от которых Кикору хотелось провалиться сквозь землю. — Ты как? — спросил Ген однажды вечером, когда они сидели в его комнате. Он возился с едой, пытаясь сообразить ужин. — В смысле? — не поняла Кикору, отрываясь от планшета. — Ну, — он замялся, помешивая что-то в кастрюльке. — Ты не жалеешь? Что мы… ну, спим вместе. Не в смысле спим, а в смысле… блин. Она улыбнулась, отложила планшет. — Ген, ты краснеешь. — Не краснею я, — буркнул он, но уши предательски горели. — Краснеешь, — Кикору встала, подошла к нему со спины, обняла за талию, уткнулась носом между лопаток. — И это мило. — Я не милый, — запротестовал он, но руку накрыл её ладонями, прижимая к себе. — Я грозный капитан Первого дивизиона. — Очень грозный, — прошептала она. — Самый грозный во всех Силах обороны. — Хосина узнает — засмеёт. — Хосина уже всё знает, — фыркнула Кикору. — Он вчера спросил, не нужно ли мне принести подушку из моей комнаты, раз я всё равно сплю у тебя. Ген поперхнулся. — Чего?! — А то, — она отстранилась, заглянула ему в лицо. — Он не дурак. И он рад, наверное. Что у нас всё хорошо. Ген молчал, переваривая информацию. — И что ты ответила? — Сказала, что подушка не нужна, потому что твоя рука удобнее. Он моргнул. Потом расхохотался — искренне, громко, так, что стены комнаты, кажется, дрогнули. — Синомия, ты невозможная. — Знаю, — она улыбнулась, чмокнула его в щёку. — Ужин подгорает. — Чёрт! Он метнулся к плитке, спасая еду, а Кикору смотрела на него и думала о том, как же ей повезло. --- Дни становились теплее. Весна вступала в свои права, и даже вечные тучи над базой иногда расступались, пуская солнце. Их отношения менялись. Медленно, естественно, как смена сезонов. Ген перестал вздрагивать, когда она входила без стука. Она перестала смущаться, когда он ловил её взгляды на тренировках. Между ними возник тот особый язык, который не требует слов — взгляды, касания, полуулыбки. Но кое-что оставалось неизменным. Ночью, когда они лежали в обнимку на его кровати, Ген никогда не позволял себе лишнего. Максимум — поцелуи. Долгие, глубокие, от которых у Кикору подкашивались колени и сбивалось дыхание, но всегда останавливался ровно на той грани, за которую боялся заходить. Сначала она думала — не хочет. Потом — боится. Потом поняла: ждёт. Ждёт, когда она сама скажет. Когда будет готова. Это трогало до слёз. — Ген, — позвала она однажды ночью, когда они лежали в темноте, и только свет уличных фонарей пробивался сквозь щель в шторах. — М? — Почему ты не… — она запнулась, подбирая слова. — Почему ты не настаиваешь? Он повернулся к ней, всматриваясь в её лицо, освещённое тусклым светом из окна. — А должен? — Ну… — она замялась. — Мы вместе уже месяц. Ты мужчина, я женщина, обычно в таких ситуациях… — Синомия, — перебил он мягко. — Во-первых, мне не семнадцать лет, чтобы «обычно в таких ситуациях». Во-вторых… Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь проснулась и пожалела. Понимаешь? Чтобы подумала: «А не поторопились ли мы?», «А не использовал ли он меня?», «А не была ли я просто… удобной?» Кикору сглотнула ком в горле. — Ген… — Я знаю, что у тебя никого не было, — тихо сказал он. — Ты не говорила, но я знаю. И я хочу, чтобы твой первый раз был… правильным. Чтобы ты хотела этого не потому, что «так надо», а потому что сама захочешь. По-настоящему. Она молчала, чувствуя, как глаза щиплет от слёз. — Ты… — голос дрогнул. — Ты правда такой? — Какой? — не понял он. — Заботливый. Понимающий. Нежный. — Она всхлипнула. — Ты же Ген Наруми. Тот, кто посылал меня на тренировках до полного изнеможения. Кто орал на всю базу, если я ошибалась. — Был мудаком, — согласился он. — Им и остался. Для всех, кроме тебя. Она приподнялась на локте, посмотрела на него сверху вниз. — Я люблю тебя, — сказала вдруг. Просто, без подготовки. Слова сами сорвались с губ. Ген замер. — Что? — Люблю, — повторила она. — Дурака, который орёт на подчинённых. Который вечно пропадает на тренировках. Который варит доширак и называет это ужином. Который… который ждёт, пока я буду готова. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. Будто она — самое прекрасное, что случалось в его жизни. — Кикору… Она прижала палец к его губам. — Я не прошу ничего. Просто знай. Ладно? Ген перехватил её руку, поцеловал ладонь. Потом вторую. Потом притянул к себе, обнял крепко-крепко, зарылся лицом в волосы. — Я тоже, — прошептал он куда-то в макушку. — Тоже люблю. С ума схожу по тебе. Каждую минуту. Каждую секунду. — Знаю, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Я чувствую. Этой ночью они снова просто спали. Обнявшись, как два человека, которые наконец-то нашли друг друга. Но что-то изменилось. Между ними повисло ожидание. Тёплое, сладкое, неизбежное. --- Неделя пролетела в каком-то странном, тягучем напряжении. Кикору ловила себя на том, что смотрит на Гена иначе. На его руки — сильные, в мелких шрамах, которые так умело управляются с оружием и так неловко — с кухонной утварью. На его губы — вечно поджатые, но мягкие, когда касаются её. На его глаза — серые, холодные для всех, но тёплые, когда смотрят на неё. Она хотела его. Их следующий выходной выпал на воскресенье. — Есть идеи? — спросил Ген утром, когда они завтракали в столовой. — Свободный день целиком. — Можем остаться на базе, — пожала плечами Кикору. — Фильм какой-нибудь посмотреть. — На базе нас через час Хосина найдёт с какими-нибудь вопросами, — поморщился он. — Пошли в город. Подальше от начальства. Она улыбнулась: — Боишься, что спалят? — Не хочу, чтобы тебе было неловко, — честно ответил он. — Хотя, судя по тому, что ты вчера сказала Хосине про подушку, тебе вообще всё равно. — Мне не всё равно, — она коснулась его руки под столом. — Мне важно, чтобы тебе было комфортно. — Мне комфортно, когда ты рядом, — он сжал её пальцы. — В любой точке мира. Они поехали в город. Просто бродили по улицам, заходили в маленькие кафешки, рассматривали витрины. Ген купил ей мороженое и сам же съел половину, пока она отвлеклась на витрину с книгами. Кикору возмущалась, он ржал как конь. К вечеру они оказались в небольшом парке на окраине. Народа почти не было — только редкие прохожие да влюблённые парочки на скамейках. — Здесь хорошо, — сказала Кикору, глядя на закат. — Тихо. Спокойно. — Ага, — Ген стоял рядом, плечом к плечу. — Не то что на базе — вечно кто-то орёт, бегает, тренируется. — Ты сам первый орёшь. — Я не ору, я командую голосом. Она фыркнула, толкнула его локтем. — Командир нашёлся. Он поймал её за руку, развернул к себе. — Кикору. — М? — Тот разговор… — он запнулся. — Про то, что я жду. Я правда жду. Но если ты… — Ген, — перебила она. — Я готова. Он замер. — Ты уверена? — Абсолютно. — Не потому, что… — он снова начал, но она прижала палец к его губам. — Не потому. Я хочу тебя. Тебя. Не «кого-то», не «первого». Тебя. Потому что люблю. Потому что доверяю. Потому что каждая минута без тебя — пустая. Он закрыл глаза, выдохнул. — Боже, Синомия, — прошептал он. — Ты меня когда-нибудь в могилу сведёшь. — Но не сегодня, — улыбнулась она. — Сегодня мы едем к тебе. Они ехали в такси молча, держась за руки. Кикору смотрела в окно на проплывающие огни и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле. Она не боялась. Нет. Волновалась — да. Но не боялась. Ген чувствовал её состояние — сжимал ладонь чуть крепче, поглаживал большим пальцем костяшки. — Если передумаешь — только скажи, — тихо сказал он. — В любой момент. — Не передумаю, — твёрдо ответила она. Его квартира была маленькой, холостяцкой — минимум мебели, разбросанная форма, пустые пачки от лапши на столе. Кикору здесь уже была, но сейчас всё казалось другим. — Не обещаю романтику со свечами, — хмыкнул Ген, закрывая дверь. — Но могу найти чистые простыни. — Ген, — она взяла его за руку, развернула к себе. — Заткнись уже. И поцеловала. Сама. Он опешил на секунду — она редко проявляла инициативу так явно — но тут же ответил, прижимая её к себе, углубляя поцелуй, зарываясь руками в волосы. — Ты… — выдохнул он между поцелуями. — Не представляешь… как я хотел… — Представляю, — прошептала она. — Я тоже. Он подхватил её на руки — легко, будто она ничего не весила — и понёс в спальню. Опустил на кровать, навис сверху, опираясь на локти, давая ей пространство, контроль. — Если что-то пойдёт не так, — хрипло сказал он, глядя в глаза. — Если испугаешься, если захочешь остановиться — просто скажи. Сразу. Ладно? — Ладно, — кивнула она, гладя его по щеке. Он целовал её долго. Сводил с ума медленными, тягучими поцелуями — в губы, в шею, в ключицы. Руки двигались неторопливо, изучающе, будто у него была вечность. Расстёгивал пуговицы на её рубашке, касался кожи, слушал её дыхание. — Какая же ты красивая, — шептал он, глядя на неё. — Самая красивая. — Ген… — выдохнула она, когда его губы коснулись чувствительной точки за ухом. — Пожалуйста… — Что? — его голос звучал низко, хрипло. — Скажи, чего ты хочешь. — Тебя, — простонала она, выгибаясь навстречу. — Хочу тебя. Весь. Сейчас. Он замер, всматриваясь в её лицо. В расширенные зрачки, в припухшие губы, в румянец, разлившийся по щекам. — Кикору, — позвал он серьёзно. — Посмотри на меня. Она открыла глаза. — Ты самая красивая, — сказал он. — Самая сильная. Самая родная. И я сделаю всё, чтобы ты никогда об этом не пожалела. Она улыбнулась, погладила его по щеке. — Я знаю. Я тебе верю. Дальше был туман. Ощущения, запахи, звуки. Его руки везде, его губы, его шёпот, полный нежности и непривычной для него ласки. Она тонула в нём, в его запахе, в его тепле, в том, как осторожно он касался самых сокровенных мест. Когда он вошёл в неё, было больно. На миг, на один короткий миг, который тут же стёрся его поцелуями и тихим: «Тише, родная, я здесь. Я с тобой». Она вцепилась в его плечи, зарылась лицом в шею, чувствуя, как слёзы сами катятся из глаз — не от боли, от переполнявших эмоций. — Всё хорошо, — шептал он, замерев, давая ей привыкнуть. — Всё хорошо, Кикору. Я подожду. Сколько нужно. — Не уходи, — выдохнула она. — Просто… не уходи. — Никуда не уйду, — поцеловал он её в висок. — Я здесь. Я всегда буду здесь. А потом боль ушла, сменившись чем-то другим. Чем-то, что росло, накатывало волнами, заставляло выгибаться и стонать, вцепляться в его плечи, царапать спину. Он двигался медленно, бережно, не сводя с неё глаз, ловя каждую её реакцию, каждое движение. — Ген… — выдохнула она, когда мир вокруг взорвался миллионом искр. — Ген! Он последовал за ней, уткнувшись лицом в её шею, глухо выдыхая её имя. Они лежали, переплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Ген первый пришёл в себя — приподнялся, убрал влажные волосы с её лица, поцеловал в лоб, в нос, в губы. — Жива? — хрипло спросил он. — Не знаю, — выдохнула она, и вдруг рассмеялась — счастливо, звонко, заливисто. — Кажется, умерла. И попала в рай. Он фыркнул, утыкаясь носом в её плечо. — Дура. — Сам дурак. — Люблю тебя. — И я тебя. Он хотел подняться, но она притянула его обратно. — Куда? — В душ сходить, воды принести… — Потом, — она прижалась к нему плотнее. — Лежи. — Раздавлю же. — Не раздавишь. Он усмехнулся, но остался. Так и лежали — она под ним, он на ней, и, кажется, оба не хотели шевелиться. — Кикору, — позвал он тихо. — М? — Не больно? — Уже нет, — честно ответила она. — Было… странно. И немного больно. Но хорошо. Очень хорошо. — Правда? — Правда. Он выдохнул, расслабляясь. — Я боялся, что сделаю тебе больно. Что-то не так. — Ген, — она повернула голову, встретилась с ним взглядом. — Это был лучший вечер в моей жизни. Спасибо, что ждал. Что дал мне время. Что… что ты есть. Он улыбнулся — той редкой, открытой улыбкой, которую никто никогда не видел. — Я никуда не торопился. У нас вся жизнь впереди. — Откуда ты знаешь? — прошептала она. — Завтра может прийти кайдзю, и… — Не каркай, — перебил он. — Завтра мы будем вместе. Послезавтра — вместе. Через год — вместе. Я никуда тебя не отпущу. Поняла? — Поняла, — улыбнулась она сквозь слёзы. — Вот и хорошо. А теперь — правда в душ. Иначе я просто прилипну к тебе, и мы так и умрём голодной смертью. Она засмеялась и отпустила. Он принёс воды, помог ей дойти до душа, долго стоял под струями, смывая с себя усталость и напряжение. Когда вернулся — она уже спала. Свернулась калачиком на его кровати, уткнувшись носом в подушку, растрёпанная, счастливая, его. Ген лёг рядом, притянул к себе, укрыл одеялом. — Спи, родная, — прошептал он в макушку. — Я рядом. Она что-то пробормотала во сне и прижалась плотнее. Утро встретило их солнцем. Кикору открыла глаза первой. Ген спал, уткнувшись носом в её плечо, растрёпанный, беззащитный, невероятно родной. Тело приятно ныло, напоминая о прошедшей ночи. Она улыбнулась, осторожно коснулась его волос, провела пальцами по щеке, по шраму над бровью, по губам. — Подглядываешь? — хрипло спросил он, не открывая глаз. — Любуюсь, — поправила она. Он приоткрыл один глаз, хитрый, довольный. — И как? Достойный экспонат? — Принимается, — усмехнулась она. — С некоторыми оговорками. — Какими? — Мог бы и позавтракать приготовить. После такой ночи. Ген засмеялся, притянул её к себе, поцеловал в макушку. — Вкуснотища, — пробормотал он. — Моя. — Твоя, — согласилась она. — А теперь давай вставай. Через три часа на базе построение. — Плевать. — Ген! — Ладно-ладно, — он сел, потянулся. — Иду. Он встал, натянул штаны, пошёл на кухню. На пороге обернулся. — Синомия. — М? — Спасибо, что доверилась. Она улыбнулась ему — светло, открыто, счастливо. — Спасибо, что заслужил. Ген хмыкнул и скрылся на кухне. Кикору ещё полежала немного, глядя в потолок и глупо улыбаясь. Потом всё-таки заставила себя встать, накинула его футболку, валявшуюся на стуле, и поплелась в душ. Из кухни доносились звуки возни, ругательства и запах горелого тоста. — Всё под контролем! — донеслось оттуда. — Ага, конечно, — крикнула она в ответ, заходя в ванную. Когда она вышла — мокрая, завёрнутая в полотенце, с капельками воды на плечах, — Ген стоял в дверях спальни с подносом. На подносе красовались криво нарезанные тосты, яичница, похожая на карту боевых действий, и две кружки с кофе. — Прошу к столу, — торжественно объявил он. — Завтрак от шеф-повара Первого дивизиона. Кикору расхохоталась. — Это называется «завтрак»? — Это называется «шедевр», — обиженно поправил он. — Не нравится — готовь сама. — Нравится, — она подошла, чмокнула его в щёку. — Очень нравится. Спасибо. Они сидели на его узкой кровати, пили кофе, жевали подгоревшие тосты и молчали. Хорошо молчали. Тепло. — Ген, — сказала она, когда с едой было покончено. — М? — Я ни о чём не жалею. Ты знай. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом улыбнулся — не криво, не насмешливо, а по-настоящему. — Я знаю. За окном вставало солнце, где-то вдалеке взвыла сирена — учебная тревога. Новый день начинался. Обычный день в Силах обороны. Но теперь они встречали его вместе. И это было главным.