последний импульс

      Лицо Кэйи не выражало ничего, кроме горького сожаления и смирения. Очень долго он просидел молча, глядя на пламя перед собой. Дилюк припас с собой немного еды, но для Кэйи, пусть и слабого и изголодавшегося, еда больше не выглядела такой уж привлекательной и желанной.       — Ты отправился на мои поиски совсем один?       — Я шел на поиски отряда, а не тебя, — Дилюк на миг смерил его каким-то осуждающим взглядом.       Ну конечно же отряда, Кэйа цокнул про себя, осмелившись забыть о том, что осталось позади. Какое же упущение: выплюнуть не ту фразу, вот так вот просто выдать себя, скинув маску безразличия и обнажившись. Ему определенно не стоило открывать рот прежде тщательного обдумывания. А поскольку думать он сейчас не мог в принципе — следовало ему только помалкивать. Сохранить остаток сил до лучших времен. И дело даже не в том, что он мог сказать что-то совсем не то; затронуть Дилюка неуместными фразами или как-либо еще спугнуть мнимую надежду на спасение. А в том, что Кэйю устраивало не любое взаимодействие с Дилюком. Ссоры и колкости рекошетили в него даже болезненнее, чем молчание. И как бы ни выглядели их перепалки в Мондштадте со стороны — он их искренне не хотел и не провоцировал. Просто любые его попытки выйти на контакт разделяли их с Дилюком еще больше.       А тот все не спеша разматывал клубок бинтов, находясь неподалеку. Едва освещаемый светом костра, что грозился ослабнуть от стылого сквозняка слишком часто, чтобы остаться незамеченным. Дилюк поддерживал его жизнь, время от времени скидывая драгоценные бревнышки, что неумолимо заканчивались где-то на дне походной сумы.       Дилюк путешествовал прежде. Со времен смерти его отца и дальнейших странствий он приобрел множество навыков, один из которых — умение действовать в сложной ситуации. Кэйе сложно было представить, как они выживали бы здесь вдвоем, не окажись поблизости лекарств, тепла и провианта. Одно лишь тяготило их обоих, мало-помалу нарастая напряжением где-то на подкорке мозга: Кэйе не становилось лучше. Голова кружилась то от боли, то от прочих ощущений, провоцирующих желание принять вертикальное положение и очистить и без того пустой желудок. А после еще немного полежать без сознания, и, возможно, даже скончаться он тоже был бы не так уж против.       Вновь зазвучал голос Дилюка, пододвигающегося с бинтами поближе.       — Не стоит надумывать себе большего, чем есть на самом деле, — его желание опровергнуть самонадеянное заявление Кэйи показалось для последнего невыносимой ношей, призванной гадать, насколько Дилюк все-таки был с ним честен. Пусть даже тот промолчал бы или охладил его неодобрительным взглядом — Кэйа согласился бы и на это. Стерпел бы, что было всяко лучше, чем ощущать на себе путы туманного неведения, витающего где-то между ними. Очевидное присутствие недосказанности и ее сестрица — недоверие — гости, которых не приглашали.       Как только лезвие небольшого ножа отмерило полутораметровую часть, Дилюк оказался в опасной близости, оперевшись на одно колено, и осторожно, едва наклонил голову Кэйи так, чтобы отблески крови на волосах попали под тусклое освещение. Нехорошая травма после падения: кровь все еще сочилась, и Кэйе определенно требовалась более серьезная медицинская помощь, нежели та, которую Дилюк мог предоставить здесь и сейчас. А выбраться куда-то за пределы пещеры они не могли, по крайней мере пока, когда Кэйа едва мог держать себя в вертикальном положении.       Дилюк прижал подушечками пальцем край бинта к месту рядом с окровавленным виском, следом проделав несколько не слишком тугих оборотов. Бинты быстро впитали в себя кровь, и даже после еще нескольких слоев, наложенных друг на друга, красное пятнышко навязчиво силилось пробиться наружу.       Кэйа выглядел более чем несчастно. Никогда прежде он не ощущал себя таким беспомощным и слабым, как и, впрочем, таким его, что самое унизительное, видел сейчас Дилюк. Но о чем Кэйа точно не знал, так это о волнении, с каким тот касался его. Как пугала Дилюка мысль о причинении ненужных травм или усугублении уже имеющихся. Сотни раз Дилюку доводилось иметь дело с собственными ранами, но никогда с чужими. Противостоя ранению Кэйи, он ощущал себя по меньшей мере неповоротливым и неумелым воином, впервые вытолкнутым на поле боя против опасного противника.       — Дилюк.       Тот лишь молча продолжил свое дело, не спеша заправляя отрезанный край в прослойку бинтов. Сердце Кэйи забилось как у бедной, загнанной волками овечки; он слишком давно не чувствовал на себе не только прикосновений Дилюка, но и вообще чьих-либо. Он совершенно позабыл, как это, и теперь мучился то от желания все прервать, то, напротив, от непреодолимой жадности. Но Дилюк, словно чувствуя это, поспешил закончить процедуру и отпрянул, глядя напротив своими равнодушными алыми рубинами.       В планах Кэйи было если не рассказать все от и до, то хотя бы покаяться за совершенное им преступление и опасность, которой он безрезультатно всех подверг. Где-то там, внутри грудной клетки, засаднило; в горле завязался неприятный ком, когда он попытался сдержать наплыв чудовищных, разрушительных эмоций, сковывающих его и мучающих на пике своего могущества. Тогда подбородок предательски дрогнул и только чудо позволило ему в полной темноте скрыться за очередной маской, сдержать позорный всхлип. Если он и даст волю эмоциям, то только не сейчас и не при Дилюке, который равнодушен к любым его стенаниям. Кэйа был просто уверен, что все, совершенное им, вне зависимости от обстоятельств, в той или иной мере раздражает Дилюка уже заведомо. Тем не менее, взгляд напротив требовал продолжения. Его не интересовала моральная готовность Кэйи начать, Дилюк просто ждал и был в своей манере терпелив.       — Все началось с документов одного мондштадского ученого, — Кэйа умолчал лишь о том, как именно эти документы к нему попали. Последнее, о чем хотел бы знать Дилюк, так это о «придворных интригах», которые Кэйа регулярно проворачивал. Привыкший все делать по чести, Дилюк не разделял методов брата, а временами откровенно осуждал их.       Кэйа продолжил.       — Исследования меня, конечно, интересовали в меньшей мере, однако было что-то, чем я оказался заинтересован. Разумеется, задолго до этого похода. У меня было время все спланировать.       Что-то было не так в том, что говорил Кэйа. Точнее в том, как он говорил. Свечение костра выдало появившуюся внезапно межбровную морщинку — Дилюк нахмурился, наблюдая за нервным щебетом, переходящим во все более медленный темп. Кэйа безбожно медлил, наконец долго задумавшись над подходящим словом, и тогда до Дилюка дошло плавное осознание того, с каким трудом разговор может даваться в принципе. Над причиной этого несвойственного Кэйе поведения долго задумываться не пришлось, потому как по его лбу тоненькой струйкой спустилась свежая кровавая капля. А после он и вовсе проглотил продолжение, закрыв глаза, и мир словно бы перестал для него существовать. Он непременно свалился бы, потеряв равновесие, не окажись плечо Дилюка очень уместно подставленным. Кэйа и сам не заметил, как оказался вынужден прилечь на его плечо. Он ощутил даже касание ладони на затылке.       — Я видел записи о моей родине, Люк. О Каэнри`ах.       — Как это связано с тем, что ты оказался здесь, на Хребте? — в ответ на вопрос Кэйа тяжело вздохнул, не спеша отрывая голову с братского плеча и упираясь в Дилюка посерьезневшим взглядом.       — Именно здесь, на Хребте, должны храниться сведения об одном артефакте, если верить записям. Возможно, даже сам артефакт. А если быть точным, то под Хребтом.       — Кэйа… я буду очень разочарован, если ты положил столько жизней ради эгоистичной выгоды.       — Ты же не думаешь, что я намеренно завел людей черт знает куда, планируя провалиться под лед? Я ведь даже не знал, что… — он запнулся, с таким сожалением сойдя на шепот, что продолжение и не требовалось. — Я только знал, что там опасно. И что вход в пещеру находится где-то в окрестностях. Как видишь, мне не понадобилось искать вход — бойцы фатуи прекрасно справились с тем, чтобы разломить под ногами землю парой ударов молотом. Только лишь… черт знает, что ОНИ там забыли.       Кэйа наконец усмехнулся. Пусть эта усмешка не несла в себе ничего хорошего и была горше перца, но это было первым и, пожалуй, единственным за последнее время, проведенное в пещере, что делало Кэйю Кэйей. Он оживал очень медленно, за каждым шагом вперед совершая два назад. Он совсем поник. Казалось бы, обессилил. И вот его щека вновь припала к плечу Дилюка, а в глазах предательски потемнело. Как долго он намерен терпеть потемнения в сознании? Его состояние, что очевидно, следствие потери большого количества крови. А тот факт, что прекращать течь она не собралась, навивал на мысли о не самой счастливой участи.       — Ты винишь себя за произошедшее?       — Нет — солгал Кэйа.       — Это похоже на тебя, — голос Дилюка был строже, чем обычно. Но вместе с тем ладонь его вновь нашла покой в осторожном касании к затылку, почти успокаивающем поглаживании, будто Дилюк, хоть и поддался крючку лжи, на самом деле знал истину. Знал Кэйю и его нутро немного лучше, нежели хотел показать внешне.       «Как это странно» — подумалось Кэйе, нашедшему в себе силы на риск. Отстранившемуся совсем на немного, чтобы оказаться лицом к лицу чуть ближе, чем было дозволено по всем законам и правилам. Дилюк не обошелся с ним более грубо лишь потому, что ущерб, причиненный неосторожным движением, лежал бы на его плечах. Дилюк уже давно не такой, как в юности. Он обжигающе суров в каждом своем взгляде, и Кэйа послушно отстранился, не дожидаясь предупредительного выстрела в виде самых нежеланных для ушей слов.       Ему определенно не стоило спешить. Дилюк не переживал весь спектр триггеров в галлюцинациях, не проникался далеким прошлым, не выпадал из реальности, ощущая себя на волосок от смерти. И в принципе не был готов вспоминать то, насколько они когда-то были близки. Значение это имело только для Кэйи.

***

      Место для ночлега было раскинуто достаточно далеко от груды трупов и недостаточно далеко, чтобы поисковой отряд Джинн не смог их отыскать. Дилюк был уверен, что она позаботится о поисках, как только буран снаружи ослабнет. Она бдительна и далеко не безразлична к чужим судьбам, пусть и не в ее правилах выбирать между двух зол. Она могла бы укрепить отряд, попытаться пробиться, как это сделал сам Дилюк, но вряд ли сделает это во избежание возможных жертв. Драконий хребет суров и готов впустить не каждого. Он жаждет приложенных к его покорению сил, суля, взамен на жертву, что-то ценное. Для каждое свое: будь-то застывшие в морозе нетронутые сокровища или знания.       Молчаливое смирение — это удел ордо фавониус, кто бы ни стоял сегодня в его главе. А его рыцари ничем не отличаются от кукольных солдат, насколько Дилюк мог судить их по оценке боевых навыков, вкладу в поддержание порядка.       Уже к ночи бревна пришлось экономить с особой осторожностью, ибо Кэйа все еще не хотел шевелиться. Разница заключалась лишь в том, что теперь случайные движения провоцировали боль не только в голове, но и в грудной клетке, и нести его на руках было чем-то опасным и не слишком обдуманным. Дилюк начал допускать мысль, что использование своего пиро элемента в таких кощунственных целях, как поддержание вечного огня, уже не такая уж и плохая идея. В конце концов они не знали, как скоро Джин или ее рыцари смогут отыскать их.       Дилюк хорошо помнил дорогу вниз, мало-помалу он опускался вглубь пещеры, минуя корки льда. Ее каменистая часть была достаточно прочной, чтобы обеспечить безболезненный спуск, но подъем мог оказаться слишком рискованным. Им не хватит сил сделать это вдвоем, даже если Кэйа приложит все усилия к тому, чтобы не потерять сознание.       Кроме того, он вновь начал мерзнуть и льнул к Дилюку уже совершенно неосознанно, а сам Дилюк не хотел его за это винить. Он приобнял замерзающего в полудреме брата, разглядывая лицо в свете костра. Кэйа был действительно красив. Произведение, хранящее в себе и тайну, и провокацию. Множество раз Дилюк просто смотрел на него издалека, не чувствуя, что тот хоть сколько-нибудь ему все еще принадлежит. И все же должен был чувствовать, учитывая то, что связь их была одной из тех редкостей, почти чудес света, когда ни время, ни расстояние, не смеют сыграть решающей роли.       Лишь личное упрямство и обида — главные виновники невозможности соединить воедино два безупречно подходящих для скрепления фрагмента сердец. И проще оставить эти сердца вечно больными и замерзающими, чем пойти на уступки. Дилюк не прощал ошибок и оплошностей, а поступок Кэйи в его глазах и вовсе не мог иметь никаких оправданий.       Быть может, подбери тот иное время для того, чтобы открыть свой рот и признаться во лжи, Дилюк и смог бы простить его. Пусть не сразу, но со временем. Но все произошло именно так, как произошло, и отпечаток обиды и предательства навечно остался несмываемым пятном, тесно сплетающимся с тем злополучным днем смерти Крепуса.       Теперь Кэйа выглядел таким безобидным, провалившись в сон, что многолетняя злоба, разрастающаяся злокачественной опухолью в груди, рассасывалась под действием невидимых сил. Возможно, виной тому был страх, который обуял Дилюка, стоило ему задумался о смерти брата. Возможно, ограничения, которым он подвергал себя все эти годы, хороня куда-нибудь подальше и поглубже эмоции. Какой бы ни была причина — ощущать что-то к Кэйе ничем не отличается от предательства своих принципов. Дилюк так стойко переносил одиночество не для того, чтобы в один миг расчувствоваться и дать волю слабостям. Но боги не оставили незамеченным то, как дрогнуло его сердце, когда, часами ранее, он встретился лицом к лицу со взглядом, полным отчаяния, почти мольбой о поцелуе.       Дилюк прошел через многое: сражения с тварями из ордена бездны, через глубокие увечья и был близок к гибели, но он готов поклясться, что опаснее момента, чем в тот короткий миг, в его жизни не было.       Теперь настала очередь Дилюка погружаться в прошлое, стоило остаться наедине с собой. Все эти события напоминали ему времена, когда они с Кэйей сражались бок о бок.       Но Кэйа отправился в бой один. Переоценил ли силы или просто хотел испытать себя на прочность — неизвестно, но домой в тот вечер он вернулся слегка искалеченным. И, возможно, мог не вернуться, не окажись Дилюк в нужное время в нужном месте.       Противником Кэйи были маги с родной для него стихией крио, и тот оказался абсолютно беспомощен в противостоянии врагу. Впоследствии Кэйа отшучивался и, кажется, его действительно забавляла ирония случившегося. Он силен, но не совершенен в своих возможностях. И там, где Кэйа был откровенно слаб, Дилюк был готов встать на его защиту.       Разве теперь его брат не поступал так же? Безрассудный и сумасшедший. Только теперь последствия — нечто большее, чем пара ссадин о кусты, когда спасаешь свой зад бегством. теперь на плечи Кэйи ляжет еще более тяжелое бремя, что он носил на себе ранее. И едва он выдержит его вес.       Дилюк огладил овал лица перед собой, сдвигая к уху спавшие на щеку пряди. Такой болезненный вздох Кэйа выдал после, что все внутри Дилюка сжалось сразу от двух диаметрально противоположных, спорящих друг с другом ощущений. Одно опасливо вторило ему, что Кэйе как минимум больно. Второе твердило вполне удовлетворенно: Кэйе больно, и это… завораживающе? Именно такой вздох Кэйа издал, когда впервые, оставшись наедине, Дилюк зажал его между собой и постелью. Именно такой вздох мог аккуратно поджечь и вынудить воспламениться в Дилюке что-то особенное и потаенное, порочное, больное и свойственное лишь ему. И эти мысли Дилюк стыдливо отбросил в сторону прежде, чем они посмели закрепиться в его уме прочнее.       Он прижал Кэйю поближе с исключительной уверенностью в том, что тот нуждается в тепле. Отчасти, так оно и было. Отчасти, он не врал себе в своих желаниях, но лишь отчасти. Потому как вторая сторона желала, и желала она нечто большее, чем прикосновения. И даже большее, чем секс по старой памяти. В Кэйе было что-то, что отвечало на каждый, самый щепетильный запрос в его системе нужд. И Кэйа единственный, кто был готов отдать всего себя на растерзание жестокому пламени, что могло проснуться в Дилюке.       Ему удалось вскоре уснуть, но прежде он ощутил неприятный прилив воспоминаний и чувств, которым не суждено было повториться, наполнить в опустевшем нём чашу сил, что делают человека по-настоящему живым, сорвать запал. Он стойко вытерпел их, приняв за очередные трудности, совладал со слабостями и, казалось бы, вырвал посеянное в благородной почве семечко сомнений со всеми его мелкими прорастающими корешками.       Дилюк не хотел возвращаться в прошлое. Все, чего он хотел — чтобы все поскорее кончилось. Место Кэйи в лазарете или под крылом Барбары, а не в плену псевдо-целебных объятий кого-то с наглухо больными желаниями. Завтра трудный день и ему предстояло подумать, как выбираться, если Джинн не поспешит на помощь.       Они ведь не могут находиться здесь вечно.