Жмурки

— Я тебя провожу, доктор! Антон легко улыбнулся и надел перчатки. Аня в своей непосредственности напоминала ему маленькую, любимую Олю. Те же большие бездонные глаза, в которых мелькали цветные картинки, наполненные жизнью, блеск ёлочных игрушек, хохот и веселье, может быть, настоящее счастье. Счастье, что поселилось в этой маленькой квартирке, свернулось калачиком, как толстый чёрный кот у батареи — и ласково посматривало на всех прищуренным глазом. Исчезновение матери, казалось, никак на неё не повлияло. Но Антон знал, что детской психике свойственно блокировать травмирующие воспоминания, вытеснять их менее болезненными. Ромка, во всей своей мрачной хаотичности, наверняка был неплохим отцом. Правда, теперь Антон чувствовал своим долгом хотя бы раз в неделю навещать эту странную семью. Как будто само её образование, болезнь Ромы, исчезновение Полины — всё это было так или иначе связано с ним. Противное постукивание холодных пальцев по макушке твердило о том, что это его вина. Его крест. Глупости. — Скажи, ты папе помогаешь? Аня обиженно надулась и подпрыгнула, всеми силами стараясь показать, что, да, конечно помогает. Мало того, на ней буквально все и держится. — Конечно! Я: моюпосуду, убираюигрушки, убираюзаЧернышом, развешиваюбелье, моюкуколрасчесываюимволосики... — Стой-стой, я понял. Ты молодец. Тогда напомни папе, что нужно выключить суп через час. Хорошо? Я засиделся. — Хорошо! А хочешь, я тебе кое-что покажу? Антон прикрыл глаза и кивнул. Усталость навалилась вмиг, как бетонный мешок. Тянуло к полу, хотелось лечь прямо здесь и провалиться в глубокий сон без сновидений. В который не смогла бы проскользнуть никакая Алиса. А, может быть, наоборот. Алиса приходила не каждую ночь. Почему же?... Чёрт возьми. Почему. — Бу! Аня выпрыгнула из-за угла, сложив руки в лапки и прижав к груди. Припала к полу, а потом взмыла вверх, весело смеясь. Антон похолодел. Вместо чумазого детского лица на него смотрел Зайчик. Пустые, отливающие кровью глазницы. Облезлый мех, сползающий с ушей, как кожа с двухнедельного трупа. Уши, одно как будто сломанное и загнутое книзу, второе — торчащее, игривое. Сосущий мрак, от которого Антон когда-то так стремился убежать, настиг его в самом неподходящем месте. В самом неожиданном обличии. — Верни!!! —Антон прошипел нечеловеческим голосом, резко сорвал маску с маленькой детской головки, так, что оторвал бант c косички, разлохматил и так взъерошенные волосы. — Где ты это взяла? Отвечай! — Ты, блять, рехнулся?! Отойди от моей дочери, Петров! Анин плач прервался разъярённым рыком пошатывающегося Ромы, прикрывшим её тяжелой жилистой рукой. Пятифанов толкнул Антона к стене с такой силой, что старая икона, висевшая над дверью, сорвалась с гвоздя и с треском раскололась пополам. Лик Божьей Матери потускнел, испещренный сетью трещин. — Проваливай из моего дома, урод, — сквозь зубы процедил Пятифанов. — Рома, это... Ты не понимаешь. — Заткнись, блять, пока я тебе не врезал. Уходи. Антон, сжимающий в руке маску, выпрямился и холодно посмотрел на Рому тяжелым, пронизывающим взглядом. Аня глухо всхлипывала, вытирая нос маленькой ручкой. — Вот поэтому ты не можешь ничего найти. И никогда не найдёшь, Пятифан. Без меня у тебя шансов нет. Удар в челюсть вышел такой силы, что у Антона зазвенело в ушах. Кровь липким ручьем потекла по подбородку, металлическим привкусом осела на языке. Нос саднило и жгло, перед глазами поплыл молочный туман, в контурах которого проступали едва-видимые картинки: Пятифанов, потирающий кулак, печальный расколотый лик Божьей Матери и хищно-улыбающаяся маска, зажатая в руке. Антон нашарил дверную ручку и шагнул в парадную, не выжидая и секунды. Спустился по лестнице в полусне, как медведь-шатун, вышел на морозный воздух. Ночь опустилась на посёлок незаметно. Застыли улицы, люди спрятались от тьмы в своих уютных и теплых коробках, единственное, что дышало и жило — ветер, гоняющий мусор по опустевшим дорогам. Квартира встретила его зияющими проемами темных окон и сквозняком, медленно ползущим от кухни до спальни. Одиночество, раньше ощущающееся не так остро, сейчас давило на горло тупым лезвием топора. Хотелось выпить. Антон взъерошил белёсые волосы, достал неначатую бутылку коньяка, которую в первый же день припёр Пятифанов, и разом опрокинул четверть кружки. Внутри разлилось согревающее тепло. Коньяк, как метафизическая лава, не обжигал, а грел промерзшие внутренности. Петров зажёг мигающую лампочку в ванной и посмотрел в зеркало: темные круги под глазами растеклись нефтяными лужами, нос, смотрящий чуть вбок от Ромкиного удара, покраснел и налился фиолетовым. Кровавые подтеки засохли на губах, образовав мерзкую корочку. Взгляд абсолютно ничего не выражал, не отсвечивал жизнью. Сознание вело в какую-то туманную, неисследованную сторону. Антон поставил руки по обеим сторонам от раковины и вцепился ногтями в потемневшую эмаль. Маска, заботливо болтающаяся на поясе на протертой резинке, казалось, даже пульсировала, как что-то живое и теплое. — Ты — форменный идиот, Антошка! Ребёнка обидел, мог просто забрать своё и уйти. — Заткнись. — Фу, как грубо. —Хочешь внушить мне, что я сумасшедший? Не выйдет. Внутренний голос противно писклявил на ухо знакомыми интонациями. Так Алиса — это всего лишь отражение его собственного я? И всё её присутствие, её возвращение в его жизнь — лишь воображение? Тоска по родным, умноженная на одиночество. Тем лучше, можно сосредоточиться на реальности. А нужно ли? Такая ли эта реальность реальная на самом деле? Антон взял в руки маску и повертел, чтобы осмотреть со всех сторон. Казалось, за двадцать лет она нисколько не изменилась. Такая же потрепанная и пахнущая мокрой псиной. Плешивые ямочки на заячих щеках противно улыбались. Но как она оказалась у Ани? В последний раз Антон оставил её в лесу, когда уезжал. Узнавать не хотелось. Желания прислонить её к лицу не было никакого. Детское осталось в детстве. Во взрослом мире такие вещи обозначаются вещдоками и должны находиться в непроницаемом пакете в участке. Где им и место. Антон умылся, открыл окно, соскреб с подоконника большую горсть снега и слепил что-то бесформенное. Приложил к носу. Боль немного поутихла. Он на несколько секунд прикрыл глаза. Хотелось взять телефон и позвонить родным, но, увлекшись расследованием, он его так и не провел. Единственное, что оставалось — написать ответ на недавно присланное письмо. Но говорить ему было нечего. Ровным счетом, ничего не происходило, а про Пятифанова, Харитона и деревенскую глушь родителям, а, тем более, Оле читать бы не захотелось. Они уже давно жили своей, нормальной человеческой жизнью, их не волновали и не тревожили лисы, совы и маньяки. Только Антону почему-то было дело до всего, что здесь происходило. Неведомая сила, которая тянула его с самого отъезда, наконец, сыто облизнулась и шевельнула ушком. Антон, все же, расписал ручку на клочке от конверта и написал короткий ответ. До почты было идти всего ничего, хоть стрелка на часах уже приблизилась к полуночи. Дело нехитрое — бросить письмо в почтовый ящик. Конверт Антон купил ещё несколько дней назад. Телевизор бормотал в соседней квартире неразборчивым гулом. Вокруг лампочки в подъезде кружили случайно разбуженные комары, застрявшие где-то между августом и февралём. Тишина, сковавшая улицы, была почти осязаемой. Хотелось коснуться её кончиками пальцев, взять за мертвенно-холодную руку и втянуть в медленный вальс. Антон оскалился. Не было бы ему все равно, он мог бы танцевать с Полиной. И не было бы никакой Ани, вынужденной торчать с горе-отцом Пятифановым, не было бы, как минимум, двух загубленных судеб. И Полина бы не исчезла так просто, как будто её просто стёрли из жизни. — Ха-ха! Мы-то знаем, с кем тебе хотелось бы потанцевать! Антон мотнул головой, пытаясь прогнать настойчивый голос. Тихий смешок, ласковое прикосновение к руке. — Давай, Антоша! Веди! Ты же мужчина! Снег, тихо падающий на светлую макушку, оформился во что-то осязаемое. Антон закрыл глаза и почувствовал на своей щеке горячее, пахнущее карамелью дыхание. К нему прижалось что-то мягкое, теплое и пушистое, увлекая в странный, одинокий танец. Он с силой прижал к себе Алису, надеясь хоть в этот раз выбить из нее правду. Только веки отказывались подниматься, как будто налившиеся свинцом. — Тебя нет. — Глупость. — Тогда покажись. — Нетушки. Рано! Звонкий смех рассыпался по коже ледяными осколками. Руки Антона дрожали. Он остановился и прижался лицом к холодному меху. Вдохнул запах мандарина, еловых иголок и дыма бенгальских огней. — Ну что ты? Маленький Антошка. Такой одинокий. Алиса сочувственно вздохнула и провела по белесой макушке, стряхивая хлопья снега. Обняла в ответ. — Почему ты все время меня оставляешь? Почему появляешься только здесь? Тебя не было со мной, пока я учился! И как только я вернулся — вот она ты! Какого черта, Алиса? Не играй со мной, я тебе не безмозглый котенок, — голос предательски сорвался на всхлип, — Не бросай меня здесь. Одного. Антон уцепился пальцами за мягкую кожу Алисиного зимнего пальто, потянул на себя. Уткнулся носом в меховую шею, сжал так сильно, как будто это был последний раз. Каждая из этих коротких встреч оставляла за собой послевкусие безумия. — Ай-ай-ай. Больно же. Ты задаешь слишком много вопросов, — Алиса обиженно надулась и тут же снова рассмеялась, — А ещё ты выглядишь глупо, когда обнимаешь воздух! Иди скорей на почту, Антоша, а то придет серенький волчок и укусит за бочок! Белая пелена перед глазами рассеялась. Фонарь, освещающий улицу, отчуждённо заморагал мертвенным бледно-желтым светом. Проклятое наваждение, такое физическое, такое реальное, путало сознание, вызывая неясные галлюцинации. Антон давно не принимал никаких таблеток, его лечение закончилось в стенах психиатрической клиники №4 пятнадцать лет назад. Но реальность и сон в этой страшной сказке переплетались липкими щупальцами, заставляли чувствовать себя сумасшедшим. Коряво-слепленный снеговик смотрел на него безжизненными глазами-пуговками и как будто инфернально смеялся. Это безумие, фантазия, бред. Это невозможно, почему она приходит только к нему? Неужели, больше никто её не видит? Может быть, стоит снова начать принимать таблетки? Антон раздражённо пнул идиотского снеговика, вдавив грубый зимний ботинок в податливый снежный бок. Раздавшийся звук напомнил хруст птичьих костей, когда в лесу по неосторожности ступаешь на крошечное, с таким трудом свитое гнездо. Птицы почти не спят. Каждый день бьются в агонии за выживание, пытаясь прокормить птенцов и обеспечить их безопасность. Зимой они не поют. Это гиблое место, кажется, не предназначено для чего-то чистого и прекрасного, первозданного создания природы. Всё, что здесь есть — извращено и перевёрнуто. Наверное, было бы лучше, если бы этого места не существовало на Земле. Антон отряхнулся, бросил письмо в проржавевший почтовый ящик и скользнул между домами, чтобы сократить дорогу домой. Пятифановская трёхэтажка скорчилась на отшибе безжизненным серым пятном. Ни в одном из окон, кроме окна в кухне у Ромки, не горел свет. Тускло-сияющая лампочка неведомого удильщика. Аня, наверное, уже легла спать под фоновый шум старенького телевизора, работающего от антенны. Антону на секунду стало совестно. Если маска оказалась у неё, значит, она тоже может что-то видеть? Нужно постараться это выведать. Вернувшись домой Антон разделся, убрал на балкон кастрюлю с супом и прошёл в спальню. Мысли, мельтешашие в голове, как потусторонние бабочки, не давали сосредоточиться на отдыхе. Исчезновение Полины как-то связано с Тихоновым, он был уверен. Как и в том, что виновник всего — её дед, Харитон. Но как прийти к общему знаменателю? Праздничные дни заканчивались завтра. Следовательно, нужно будет возвращаться в отдел и сидеть с Пятифановым в одном кабинете восемь часов. Если тот не набьёт Антону лицо в первые минуты — набьёт чуть позже. Значит, нужно было как-то решать проблему, но вот как, если Рома и слушать его не захочет. Рассказывать ему про маску, про Алису? Про весь тот ужас, который случился тогда, много лет назад? Безумие. Пятифанов, в лучшем случае, покрутит пальцем у виска, в худшем, сделает так, чтобы уволили по статье. Постель холодная и чужая, призрачная. Антон с полчаса пролежал в одной позе — по-ребячески поджав колени к груди. Через несколько минут, когда тягучее бодрствование сменилось беспокойноё дрёмой, скрипнул матрас. Антон не пошевелился. Мягкие, теплые лапы обвили его со спины. Тело покрылось россыпью мурашек. Он откинул голову и вдохнул запах хвои, нежный и ненавязчивый аромат свежих фруктов, пастилы и лимона. Ухо обожгло горячим тлетворным дыханием. — Баю-бай. Антону приснилось озеро. Туманная, прохладная даль, заволоченная морозной дымкой, тёмные ели, нависающие над замерзшей гладью как гвозди, вбитые в крышку гроба. Он обнаружил, что совершенно босой. Пошевелив пальцами на ногах, Антон медленно спустился по покрытой льдом дорожке, хрустко наступил на лёд у самой кромки. Он треснул, и под горячей ступней вскипела вода. Нет, это была не вода. Антон наклонился, всматриваясь в своё отражение. Мутные голубые глаза смотрели на него из подо льда. Раскрытый в немом крике рот искривился темным зигзагом. Хищная рыба, вцепившаяся в трупную щеку, тоже промёрзла до костей и замерла навсегда. Антон отшатнулся. Под его пальцами кипела не вода, а алая кровь. Озеро ожило, зашумел потусторонний камыш, легкий снег, прикрывавший пушистые кусты, осыпался на землю. Ледяные покровы, сковавшие воду, пришли в движение, и красная кровь густыми пузырями хлынула из тёмных трещин. Антон почувствовал, как ледяная рука потянула его вниз, туда, где, переплетаясь останками тел, плавали трупы когда-то живых и весёлых людей. Мрак облапил его, как навозная муха, и глаза Антона закрылись навсегда.