Мечтатель

Тим с широкой улыбкой на лице запрыгнул в машину, водителем которой был папин знакомый охранник, и пристегнул ремень безопасности. Сегодня была пятница, и это означало только одно: Тиму наконец-то можно вернуться домой и провести два выходных дня за оформлением доски с тайным расследованием о Бэтмене и Робине. В школе-интернате с экономическом уклоном, в которую его запихнул папа, не было возможности заниматься чем-то, кроме учёбы. Нагрузка была тяжёлой даже в начальных классах, а всё свободное время так или иначе тратилось на подготовку к урокам. Поэтому в последнее время Тим начал убегать из общежития по ночам, чтобы хоть как-то компенсировать потраченное на эссе и доклады время. Пока они ехали в поместье Дрейков, мальчик уткнулся в свой телефон и с вибрирующим возбуждением начал пересматривать новые фотографии, которые ему удалось сделать на этой неделе. Вот на первых нескольких снимках Бэтмен сражается с группой воришек, которые решили ограбить банкоматы с наличкой. Вот Робин, зацепив свой абордажный крюк за край крыши шестиэтажного дома, летит вниз, чтобы поймать мужчину в чёрном капюшоне и маске. А вот Бэтмен и Робин уже вместе врываются в торжественный зал, где комиссар Гордон празднует своё сорокалетие. К слову, это был первый раз, когда Тиму удалось увидеть Джокера так близко. Чокнутый клоун тщательно подготовился к этой вечеринке и установил множество ловушек, чтобы взять в заложники семью и друзей комиссара. Но в дополнение к трепетному чувству восторга, которое в тот момент охватило Тима, ребёнок также серьезно испугался за жизни своего любимого динамичного дуэта. Он долго наблюдал за тем, как Бэтмен беспомощно извивался, будучи привязанным к огромной хлопушке с бомбой внутри. Но, в конце концов, им с Робином удалось заманить Джокера в собственную ловушку, освободиться от верёвок и спасти всех людей, находившихся во власти этого психопата. Тим соврал бы, если сказал, что не мечтает оказаться на месте Робина. Этот мальчик был таким ярким, смелым, сильным, ловким и находчивым, что было бы настоящим преступлением не симпатизировать ему. Казалось, он не боялся ничего: ни высоты, ни полётов, ни преступников, которые были значительно выше и сильнее его, ни даже самого Бэтмена. Это вызывало у Тима чувство глубокого уважения к нему. Хотя порой, попадая в неприятности, в глубине души ребёнок также испытывал грызущую зависть. Тим тоже хотел быть смелым и сильным, но пока у него это получалось очень плохо. Стоило ему только увидеть разгневанное лицо отца, как тут же на глаза наворачивались слёзы и заливали покрасневшие от стыда щёки. А когда отец брался за ремень, сдерживать крики, вопли и рыдания вообще становилось непосильной задачей. Если бы только у Тима было хоть немного такого мужества и выдержки, как у Робина… Может быть, хотя бы тогда ребёнок смог бы доказать своему отцу, что он не слабый и не бесполезный. Из мыслей Тима выдернула рука водителя, которая настойчиво щёлкала пальцами прямо возле его носа. Мальчик вздрогнул и помотал головой, избавляясь от фантазий и возвращаясь в реальный мир. Погруженный в свои мысли, он даже не заметил, как быстро пролетели пятьдесят минут поездки, а автомобиль припарковался возле входа в поместье Дрейков. — Эй, передашь это своему отцу? — спросил Кевин, протягивая Тиму бархатную коробочку. — Он выронил сегодня, когда я подвозил его домой из аэропорта. Тим глупо моргнул и посмотрел на протянутый предмет, который по размеру подходил для упаковки кольца или серёжек. Буквы, произнесенные водителем, медленно крутились в голове ребёнка, отказываясь складываться в логичное по содержанию предложение. Но, как только слова «отец» и «дом» приобрели понятый и очевидный смысл, Тим нервно сглотнул и отшатнулся от коробочки так, будто в следующую секунду из неё должен был брызнуть кипяток. Папа вернулся домой. И это было очень-очень плохо. Первые попытки Тима сбегать из общежития не всегда заканчивались удачно. Пару раз его всё же ловил охранник и отводил в кабинет к куратору. А куратор, в свою очередь, грозился позвонить родителям и рассказать им о ночных похождениях ребёнка, а также о нарушении комендантского часа, во время которого Тим без разрешения пользовался телефоном. В любом случае следить и записывать наблюдения за Бэтменом и Робином было в разы интереснее, нежели зубрить по вечерам обществоведение или математику. Тим надеялся, что родители не вернутся домой из командировки ещё минимум месяц. За это время папа бы успел остыть и забыть о жалобах из школы-интерната. Всё могло бы обойтись простым звонком и криком о том, какой Тим безответственный и неблагодарный сын. Но теперь ребёнку придётся встретиться с разгневанным и разочарованным отцом лицом к лицу. Выхватив из рук водителя коробочку с каким-то украшением, Тим едва подавил расстроенный всхлип и выскочил из машины. От былого энтузиазма и хорошего настроения не осталось и следа. Вообще хорошо, что он узнал о приезде отца сейчас, а не тогда, когда столкнулся бы с ним в поместье. Есть немного времени успокоиться и подготовиться к неожиданной встрече, подышав прохладным вечерним воздухом и вспомнив все замечания от куратора. Свет на первом этаже не горел, и никаких теней по дому не бродило. На этаже со спальнями тоже было темно, что весьма настораживало. Обычно после самолёта мама предпочитала закрываться в своей комнате, чтобы принять ванну и отдохнуть. А папа сидел на кухне или в гостиной, работая за ноутбуком и выпивая вино. А сейчас, даже с улицы, всё казалось каким-то тихим и неправильным. Вздохнув поглубже, Тим поправил рюкзак, висящий на левом плече, и бесшумно открыл входную дверь. В нос тут же ударил знакомый отцовский одеколон, которым уже давно пропахло его пальто и шарф. Папин чёрный чемодан стоял в коридоре не распакованным, а маминого не было вообще. Значит, отец вернулся один. Скорее всего, в «Дрейк Индастриз» возникли важные дела, из-за которых мужчине пришлось прервать очередные раскопки, длившиеся на этот раз всего лишь полтора месяца. Полумрак и оглушающая тишина поместья неприятно давили на уши и грудь. С каждым новым шагом сердце Тима колотилось всё быстрее и быстрее, а желудок тошнотворно сжимался в тугой узел из страха и неприятного предвкушения. Коробочку с украшением, которое папа, вероятно, купил для мамы, ребёнок положил на чемодан и выдохнул. Не хотелось говорить об этом с папой, пусть думает, что сам его туда и положил. Слабая надежда на то, что его отец приехал ненадолго, а куратор ему не звонил, заставила Тима уверенно пойти в свою комнату, чтобы лишний раз не нарываться на неприятности. Но так же быстро, как появилась, надежда исчезла, потому что мужская тень, внезапно появившаяся из гостиной, преградила Тиму путь. Тим громко сглотнул, заметив ремень, который папа уже сжимал в правой руке. Он опасливо перевёл взгляд с отцовской руки на его лицо и изо всех сил попытался приветливо улыбнуться. Вышло криво и натянуто, чего мистер Дрейк, конечно же, не оценил. — И как это понимать? — вместо приветствия спросил мужчина, буравя взглядом вздрогнувшего мальчика. Тим очень старался смотреть в папины холодные глаза, но его взгляд всё время соскальзывал то на небрежную щетину, то на галстучный узелок, то на книжный шкаф за спиной. — Я всё объясню, пап, — совсем уж писклявым голосом произнёс Тим, крепче стискивая лямку от портфеля. Если отец уже держал в руке ремень, не было смысла выдумывать ложные истории и получать за них ещё более суровое наказание. Нужно просто честно сказать, что куратор был прав в своих обвинениях, а потом принять последствия за свою глупость и как-то жить дальше. Правда отвечать за свои поступки под жгучими ударами папиного ремня ребёнку хотелось меньше всего на этом свете. Было обидно до глубины души, что человек, которого ты безусловно любишь, даже глазом не моргнув, может выбить из тебя весь дух. Поначалу Тим пытался понять, принять и даже оправдать такие методы воспитания со стороны папы. Позже, когда страх за свою безопасность и состояние после наказания взяли верх, Тим начал злиться и обижаться. На папу это не подействовало. Скорее, наоборот, он стал от этого злиться сильнее, говоря сыну, что у того нет совести, раз он не может смириться с последствиями. Мама на это лишь пожимала плечами, оправдывая Джека тем, что тот пытается воспитать достойного, умного и сильного мужчину. Зато после хорошей взбучки, которую папа устраивал сыну, она приносила вкусный чай и печенье, чтобы унять мальчишескую истерику. Но вскоре Тим понял, что бороться с отцом бесполезно, поскольку и на слова любви, и на мольбы о прощении, и на попытки всё исправить без ремня он реагировал одинаково — просто порол сильнее, приговаривая, что это для его же блага. В будущем Тим ещё спасибо скажет, что его вырастили закалённым мужчиной, а не маменькиным сопляком. После этого осознания мамины редкие объятия перестали казаться нежными; отцовские наставления стали звучать бессмысленно и притянуто; а чай потерял всякую сладость, оседая после наказания в и без того скрученный от тошноты желудок вязкой горечью. — Ты ошибаешься, если думаешь, что твои объяснения что-то изменят, — убийственно спокойно процедил папа, указывая рукой с ремнём на Тима. — Я плачу за твой пансион не для того, чтобы мне жаловались на твои неудачи. — Я хорошо учусь, — слабо запротестовал Тим, ёжась от металлического лязганья пряжки. Он не врал насчёт успехов в учёбе. По крайней мере на данный момент у ребёнка получалось решать тесты и делать домашнюю работу на удовлетворительное количество баллов. Этого всё равно было недостаточно для отца, но Тим старался изо всех сил. — И прогуливаешь ты тоже хорошо, — гаркнул мужчина, хмуря чёрные брови. — Я не прогуливал уроки. Я уходил после, — честно признался мальчик, чувствуя зарождающуюся в коленках дрожь. — Ещё лучше, — ядовито фыркнул мужчина и неодобрительно качнул головой. — Гулять по Готэму после комендантского часа, по меньшей мере, глупо, а по большей части опасно. Тебе не пять лет, чтобы этого не понимать, Тимоти Дрейк. Тим опустил голову, задумываясь над тем, какая вообще его папе разница, опасно это или нет. Если бы с Тимом что-то случилось, он, вероятно, только обрадовался бы, что избавился от такой обузы. — Молчишь, — хмуро констатировал отец и посмотрел на ремень. — Ну, это ненадолго. — Папа, пожалуйста, — Тим и сам не знал, о чём просил, но слова без его ведома покидали пересохший рот. — Я не… Я больше не буду нарушать правила школы. Честное слово. — Конечно, не будешь, — произнёс папа, кладя ладонь на плечо Тима и разворачивая того лицом к лестнице. — Я заставлю тебя подчиняться школьным правилам. Следующее, что почувствовал Тим, был грубый шлепок ремнём по центру его бедер, обтянутых школьными штанами. Мальчик взвизгнул, тут же схватившись за обожжённые места, и исподлобья посмотрел на папу. — Марш в свою комнату, — скомандовал отец, кивая на лестницу. — Ты знаешь, чего ожидать. Тим жалобно всхлипнул, быстро взбегая по лестнице на второй этаж и вытирая рукавом синего свитера выступившие слёзы. Было страшно, обидно и грустно. Хотелось зарыдать от беспомощности и одиночества, чтобы отец наконец-то понял, какую боль он причиняет своему сыну. Жаль только, что слёзы для папы означали слабость, за которую стоило наказывать суровее. Влетев в комнату, Тим сразу же бросил рюкзак возле рабочего стола и подошёл к заправленной жёлтым пледом кровати. Он уже слышал тяжёлые шаги отца на лестнице, которые оповещали о неминуемой экзекуции, поэтому даже не стал задумываться о том, чтобы начать переодеваться в пижаму. Всё равно бы не успел, а за медлительность пришлось бы поплатиться собственным задом. Наскоро расстегнув школьные брюки трясущимися руками, Тим стянул их вместе с боксёрами до колен и лёг животом на кровать. Пальцы ног плотно прижались к полу, а руки машинально потянулись к подушке, чтобы позже уткнуться в неё лицом и спрятать отчаянные, никому ненужные крики. И как только всё было готово для принятия сегодняшнего болезненного урока, пол возле комнаты Тима скрипнул, и отец зашёл внутрь. В желудке резко похолодело, а стук сердца в ушах зазвучал громче, чем автомобильный гудок. Дыхание участилось, и Тим попытался восстановить его уже знакомой методикой со счётом. — Прекращай трястись, — вмешался папа, заставляя Тима сильнее вздрогнуть от прикосновения к школьной рубашке и свитеру. — Пора бы уже привыкнуть. Тим инстинктивно обернулся, напрягаясь как струна и чувствуя ещё больше прохладного воздуха на голых ягодицах. Папа закончил подгибать его одежду к пояснице, выпрямился и вздохнул, будто всё происходящее его утомляло. — Мы отправили тебя в школу-интернат для того, чтобы ты усердно учился и постоянно был под присмотром, — сказал он, прицеливаясь и замахиваясь ремнём, чтобы в следующую секунду обрушить его на маленький зад сына. Тим завизжал и крепко зажмурился, видя за веками яркие вспышки красно-жёлтых и чёрных пятен. А когда открыл глаза, понял, что перед тем, как лечь на кровать, забыл включить в комнате свет. Отец тоже не обратил на это внимания, видимо, абсолютно не заботясь о том, до какого состояния собирается довести кожу Тима во время безжалостной порки. И это осознание почему-то ранило душу гораздо больнее, чем удары ремнём по заднице. Но, с другой стороны, полумрак комнаты напомнил Тиму о том, что Бэтмен и Робин тоже всегда работают в темноте. Если Тим снова сейчас закроет глаза, то он сможет вообразить себя бесстрашным Робином, выполняющим важную миссию по спасению мирных жителей, которых терроризирует головорез-разбойник. Просто Тиму нужно принять всю тяжесть удара на себя, чтобы у Бэтмена была возможность освободить людей и передать их врачам для осмотра. — А учитывая жалобы, с которыми мне звонит твой куратор, я начинаю сомневаться в том, что ты изо всех сил стараешься на благо своего будущего, — продолжил папа и подкрепил свой монолог быстрым и тяжёлым залпом из нескольких ударов ремнём по всей поверхности ягодиц сына. Тим уткнулся головой в подушку, мыча и ёрзая от появившейся боли, которая каждую секунду становилась всё сильней и сильней. Но за закрытыми глазами он всё ещё оставался Робином, сражающимся со злодеем, хотя и проигрывал ему в силе. — Я стараюсь, — выпалил мальчик, с трудом игнорируя тугой комок слёз, подступивший к горлу. Ещё несколько сильных ударов выбили из Тима пронзительный крик, который на этот раз он не успел заглушить подушкой. Интересно, что бы сделал Бэтмен, если бы Робин привлёк к себе внимание во время опасной миссии? Тоже бы наказал? Или показал, как ему следует поступить в следующий раз? Тим бы хотел, чтобы это был второй вариант. — Я этого не вижу, — рыкнул отец, нависая над трясущимся Тимом грозовым облаком. — Сейчас я вижу только непослушного мальчишку, которому не хватает дисциплины и прилежания. Тим заныл и всхлипнул из-за выступивших слёз, которые покатились по красным щекам после новых ударов ремнём. Папа не жалел силы, кладя громкие и грубые шлепки то на ягодицы, то на бёдра. Было тяжело оставаться на одном месте и не дёргаться под натиском этой ужасной полоски кожи, которая впивалась глубоко в мышцы и будто клеймила Тима статусом неудачного сына. Но Робин ведь не плачет, когда дерётся с преступниками, хотя ему, наверняка, тоже бывает больно. А Тим плакал, верещал от каждых жгучих шлепков, которые, кажется, уже увеличили его задницу в размерах, и изо всех пытался продолжать воображать себя сильным героем. — Куда ты сбегал из школы по ночам? — спросил отец, не переставая лупить уже болезненную кожу на ягодицах. — И не говори, что просто гулять. Тим сомневался, что его голос будет звучать достаточно громко или чётко, чтобы папа смог разобрать слова. Но выбора-то всё равно не было. — Я ф-фотографировал, — честно проскулил ребёнок, извиваясь и выкрикивая недовольство от ремня в подушку. Следующие удары начали разжигать волны боли на сидячих местах Тима, показывая, как папа недоволен этим ответом. Мальчику хотелось бы солгать, но он почему-то не сомневался, что куратор рассказал его отцу о наличии фотоаппарата в его руках во время одного из неудачных побегов. Тим проклинал себя за импульсивность. Нужно было дождаться выходных и пойти в город тогда, когда мальчик убедился бы в том, что родители не вернутся в поместье. И тогда ему не пришлось бы лежать и захлёбываться слезами с выставленным и отлупленным задом. Тиму ещё долго придётся учиться быть таким же скрытным и незаметным, как Бэтмен. Но он будет пытаться. Ремень тем временем продолжал разжигать пульсирующее жжение, которое равномерно покрыло всю кожу от верхушки ягодиц до середины бёдер. Тим разрыдался окончательно, едва удерживая себя на трясущихся и подкашивающихся от напряжения ногах. Ремень так быстро и сильно падал на стремительно краснеющую кожу, что после очередного такого шлепка Тим не выдержал и схватился руками за горячую попу. — Папа! — взвизгнул мальчик, подпрыгивая от кривого и очень болезненного удара по бёдрам. — Хочешь получить по рукам? — зарычал мужчина, хватая Тима за запястья и удерживая их там, где оставил Тим. Тим испугался ещё сильнее, совсем не имея желания чувствовать удары по ладоням. Он отчаянно задёргался в разные стороны, пытаясь освободить руки и прижать уже очень горячий зад к полу. — Нет, п-папа! Только не по рукам, не по рукам! — заплакал Тим, размазывая слёзы по мокрой подушке и судорожно всхлипывая. Отец ещё несколько секунд удерживал его, а потом отпустил, но этой же рукой щедро шлёпнул по попе за попытку прикрыться. Тим сразу же спрятал руки под животом, чтобы больше не размахивать ими, и снова выпрямил ноги, зная, что они ещё не закончили. — Где твой фотоаппарат? — спросил отец, игнорируя истерику, боль и усталость сына. Тим, всхлипывая и морщась, приподнялся на локтях, чтобы указать пальцем на портфель. — Там, — с отчаянием прошептал он, уже понимая, что фотоаппарата в ближайшее время ему не видать. Папа схватил портфель, открыл замок, пошарил внутри рукой и вынул зеркальный фотоаппарат вместе с зум-объективом. Вернувшись к ребёнку, он включил фотоаппарат и начал просматривать фотографии, которые Тим сделал за последние пару недель. В свете экрана мальчик заметил, как брови отца всё сильнее и сильнее сходились у переносицы, выражая абсолютное негодование тем, что он там увидел. — Ты опять за своё? — отругал мужчина, кладя фотоаппарат на тумбочку и угрожающе глядя на Тима. — Я думал, что ещё в начале года выбил из тебя эту дурь. Картинка в глазах Тима совсем расплылась от новых слёз обиды и безнадёжности. Было неприятно слышать от папы, что его увлечение считали дурью, которую нужно выбивать. И да, папа пытался сделать это перед тем, как отправить Тима в школу-интернат. И тогда мальчик клялся, что больше не будет смотреть новости, вырезать заголовки из газет и просить, чтобы его отпустили ночью в город за фотографиями. В тот день задница Тима впервые покрылась синяками от ремня, что безапелляционно доказывало, как сильно отцу не нравилось то, что ребёнок занимается чем-то помимо учёбы. — П-прости, — Тим сжался, хныча от всего сердца и чувствуя, как к боли в заднице присоединяется боль в голове, носу и горле. — Я н-не отвлекался от у-учёбы. У меня всё х-хорошо с упе-успеваемостью. — Твой последний тест был решён всего на восемьдесят баллов. По-твоему, это хороший результат? Тим промолчал, снова утыкаясь в подушку и рыдая. Иногда он сомневался, что отца удовлетворит даже тот факт, если Тим по всем школьным предметам получит по сто баллов. Он всё равно найдёт к чему придраться. — Вот и я так думаю, — хмыкнул мужчина, прижимая Тима к кровати ладонью. — Так что забудь о своих клоунах в плащах и берись за учебники. В следующую секунду ремень снова ударил Тима по заднице, только теперь гораздо сильнее, чем в начале. Папа несколько раз шлёпал по одному и тому же месту, прежде чем опускал ремень пониже и начинал проделывать то же самое с другими участками кожи. Тим кричал, стонал, выгибался дугой и колотил руками по подушке. Его тело инстинктивно дёргалось в разные стороны, пытаясь лечь на бок или опуститься вниз. Представлять себя бесстрашным Робином становилось очень сложно. За зажмуренными веками Бэтмен всё ещё освобождал от верёвок людей, которые были в плену у головореза. А Робин продолжал драться с преступником, отвлекая всё его внимание на себя. Однако каждый удар, наносимый по израненной коже чудо-мальчика, всё больше и больше лишал его равновесия и медленно утаскивал в темноту. Содрогнувшись всем телом и заскулив не своим голосом, Тим сильно брыкнул ногами, чтобы помешать ремню упасть на пылающие бёдра. Его охватил панический страх, что кожа сзади готова треснуть и разорваться от колющих ощущений, которые проникли до самых костей. — Папа, мне больно! — сквозь слёзы завопил Тим, задыхаясь и отчаянно вырываясь. Хотелось бы перестать выглядеть перед папой жалким и плаксивым мальчиком, чтобы показать ему, что Тим может быть хорошим и послушным ребёнком. Зря он видит в нём только плохое. Не может ведь быть, что Тим вообще ничего не делает правильно? Но боль на выпоротой заднице была настолько пронизывающей, что кроме нытья и скуления показать больше ничего не удавалось. — И будет больно до тех пор, пока ты не поймёшь, что нет ничего важнее твоего образования, — без доли жалости процедил отец, но ремень придержал. Тим всё равно не смог расслабиться, барахтаясь на одеяле так, будто вот-вот собирался утонуть в нём. Боль стала настолько сильной, что казалось, будто она охватила всё тело от макушки до пальцев ног. И если это продолжится, Тим сомневался, что в этом бою Робин сможет одержать победу. — В будущем на тебя ляжет огромная ответственность за управление «Дрейк Индастриз», — серьёзно объяснил отец, ещё раз стегнув ремнём по бёдрам. — А-а-ау! — Тим вскрикнул сквозь рыдания и вцепился руками в край кровати. — Как ты думаешь, уместно ли человеку, занявшему пост президента компании, принимать неправильные решения? Или избегать работы только потому, что ему вдруг захотелось заняться чем-то более интересным? — спросил папа, подкрепляя вопросы ещё несколькими ударами по попе. Тим запищал, мотая головой и бессмысленно пиная ногами воздух. — Н-нет, — едва слышно прошипел ребёнок, на свой страх и риск снова хватаясь за воспалённую кожу. К счастью, его опасения не подтвердились. Трещин и крови там не было. Даже, кажется, ни одна из полосок от ремня не вспухла так сильно, как это чувствовалось внутри. — Тогда прекращай ныть и лить эти крокодиловы слёзы, Тимоти Дрейк, — сурово отчитал отец, сгребая руки Тима своей ладонью и прижимая их к пояснице. На зад в быстрой последовательности обрушилось ещё пол дюжины горячих полосок, во время которых Тим извивался, вопил и умолял папу остановиться. Его слёзы бесконтрольно текли из опухших глаз, уже почти насквозь промочив подушку под щекой. Нервы трещали по швам. Тим хотел потерять сознание на несколько ближайших дней, чтобы перестать чувствовать внутреннее опустошение, внешнюю боль и эмоциональное раздражение. Кажется, даже Робин за зажмуренными веками готов был сдаться, опуская руки и уступая головорезу. — Я б-больше не м-могу-у-у-у, — протянул Тим, обессиленно рассыпаясь на кровати и принимая поражение. Но вместо следующих ожидаемых ударов отец удивил Тима, отпустив его руки и отступив в сторону. Несколько минут он молча стоял позади сына тенью и пугал одним своим дыханием. Затем раздался шуршащий звук, а после локоть Тима оказался в тисках папиной ладони. — Я всё равно сделаю из тебя мужчину, а не плаксу, — пробормотал мужчина, рывком ставя Тима на ноги и уводя его от кровати. — Нравится тебе это или нет. Тим поморщился и взвизгнул, когда выпоротая кожа натянулась и отозвалась неприятной колючестью. Ребёнку пришлось без возражений последовать за отцом, который без нежности тащил его в противоположный конец комнаты, чтобы поставить в угол. Штаны и боксёры запутались на лодыжках, мешая двигаться, но это последнее, на что Тим хотел бы сейчас обращать внимание. — Стой и думай о том, какое будущее тебя будет ждать, если ты не перестанешь витать в облаках, — в заключение добавил папа и подтолкнул Тима к стыку стен, а затем забрал фотоаппарат и ушёл из комнаты. Тим выдохнул, чувствуя тяжесть в лёгких от сбивчивого дыхания, и снова отдался слезам, выплакивая всю душевную боль и обиду. Всё это казалось таким несправедливым и неправильным. Чувство брошенности и ненужности росло в Тиме с каждым днём, и оно усилилось стократно, когда его отправили в пансион, чтобы родители могли спокойно путешествовать в одиночестве и не беспокоиться о нём. А ведь мальчик вовсе не хотел становиться будущим президентом компании отца, который так яростно воспитывал в сыне своего наследника. Ну, по крайней мере, Тим не хотел, чтобы это делалось таким болезненным способом. Он, может быть, был бы и не против заинтересоваться бизнесом отца. Но не сейчас. Не после того, сколько боли он причинил своему сыну. Но зато в тот момент, когда Тим поселился в школе-интернате, он сразу сосредоточился на деле, которое ему очень нравится. Ему удалось сфокусировать свою ещё не до конца угасшую энергию на расследовании, благодаря которому он собирался выяснить личности Бэтмена и Робина. И он не планировал сдаваться, даже если его отец попытается выбивать из него всю эту «дурь» ежедневно. Ведь Робин тоже бы никогда не сдался, правда? Тим не знал, сколько он простоял в углу, пытаясь унять свою истерику и остановить слёзы. Он только заметил, что комната полностью погрузилась в вечернюю тьму, подсвеченную ближайшим уличным фонарём. Тело дрожало от усталости и пережитого стресса, а спина ныла от необходимости держать ровную осанку. Попа и бёдра страшно болели, будто отхлестали Тима не кожаным ремнём, а раскалённым железом. Даже хорошо, наверное, что в угол его всегда ставят без штанов. Совсем не хотелось сейчас травмировать кожу, натягивая на неё узкие школьные брюки. Тим не знал, сколько ещё ему придётся простоять в углу, но выходить без разрешения было страшно. Вдруг отец решит вернуться и проверить его. Глаза уже давно слипались от слёз, нос хлюпал, голова гудела и кружилась вместе с тенями от деревьев, которые падали на стену. Очень хотелось умыться холодной водой, снять липкую от пота одежду и спрятаться под одеяло. Но пока это было невозможно, Тим решил сосредоточиться на мысли о том, что его зад болит вовсе не из-за унизительной порки, а из-за боевого ранения. После того, как Бэтмен освободил всех заложников, головорез-разбойник понял, что у него нет шанса на спасение. И вот тогда он в отчаянии напал на Робина и начал толкать его к окну, чтобы вышвырнуть из здания и попытаться спастись самому. Робин споткнулся и полетел со второго этажа вниз, размахивая руками и выкрикивая проклятья. Из-за усталости после долгого сражения он не смог правильно сгруппироваться, чтобы безболезненно упасть, поэтому соприкосновение с асфальтом было неприятным. Зато такая причина боли в попе Тиму понравилась больше. Внезапно открывшаяся дверь заставила ребёнка вздрогнуть и резко обернуться, забыв о головорезе и Робине, лежащем на асфальте. Его сердце забилось быстрее от мысли, что отец с ним ещё не закончил. Но в дверях стоял не он, а домработница Кейт, принёсшая Тиму поднос с едой и напитками. Женщина прошла в комнату, включила прикроватную лампу и поставила поднос на комод. Тим ахнул, отворачиваясь и яростно краснея, когда вспомнил, что с такого ракурса ей прекрасно виден его голый и отшлёпанный зад. Ну почему Кейт нужно было зайти именно сейчас? — Пора спать, мистер Дрейк, — приглушённым голосом оповестила женщина, вынимая из ящика чистую пижаму. — Я не могу, — сдавленно прохрипел Тим и прочистил горло. — Папа не разрешал… — Ваш отец просил уложить вас в постель и передать, что завтра в девять утра к вам придёт репетитор по математике, — мягко объяснила женщина, подходя ближе к Тиму и вкладывая в его руки шёлковую пижаму. Тим проглотил очередной комок слёз, не имея больше ни сил, ни желания плакать. Мало было того, что он целыми днями учился в школе, так теперь ещё и на выходных ему придётся заниматься с репетиторами. Это было нечестно. Кивнув Кейт, Тим вышел из угла и заперся в ванной. Он наконец-то умылся и снял грязную одежду, бросая её в корзину для белья. Любопытство побороть не удалось, поэтому Тим пододвинул к зеркалу табуретку, встал на неё и посмотрел на свой бедный зад. Пришлось закусить нижнюю губу, чтобы она не дрожала от слёз и новой волны обиды. Почему папа так поступает с ним? Разве так родители должны любить своих детей? До синяков на попе и бордовых пятен на бёдрах? Нет, не похоже. Интересно, как реагирует Бэтмен, если Робин получает травмы? Ругает его за неосторожность? Или сочувствует и помогает вылечить? Тим очень надеялся на второй вариант. Смахнув единственную скатившуюся слезу, Тим слез с табуретки, надел шёлковую пижаму и вернулся в комнату. Хотя ткань брюк была очень мягкой и лёгкой, терпеть любое прикосновение к коже всё равно было пыткой. А завтра вообще придётся несколько часов сидеть и извиваться на стуле, занимаясь с репетитором математикой. Но если Тим представит, что он — Робин — попал в плен к какому-нибудь злобному гению, то, может быть, ему будет легче вытерпеть это унижение? На подносе, который принесла Кейт, лежали сэндвичи, фрукты, шоколадные конфеты, вода и чай. Тим скривился от вида еды, всё ещё чувствуя тошноту после наказания, и выпил только стакан воды, чтобы унять икоту. Выключив свет, мальчик плавными движениями залез на кровать и лёг на бок, утыкаясь лицом в сухую подушку. Укрываться одеялом расхотелось. После порки всегда было жарко, будто температура повышалась не только на отшлёпанной коже, но и внутри тела тоже. Зная, что уснуть с такой болью всё равно не удастся, ребёнок закрыл глаза и снова начал воображать себя бесстрашным мальчиком в костюме Робина, который изо всех сил защищает Готэм от таких хладнокровных людей, как Джек Дрейк. И на одно безрассудное мгновение Тим подумал, что если он продолжит верить, то, возможно, однажды это станет правдой.