Та боль, которая не моя

Все, что Хидан знает о себе, – Бог его не любит. Потому что, в общем, и остальные от него не в восторге. Он знает, что мать случайно им залетела. Услышав о незапланированной беременности, ее тогдашний бойфренд смылся быстрее, чем прозвучало слово «аборт». Мать оставила Хидана – но лучше бы не оставляла. Он знает, что отвлекает ее от бесконечной череды парней. Не то чтобы она сильно отвлекается, но он обуза для нее. Даже в детстве он осознает: она ослепительно красива. Куда бы они не пошли, все обращают на нее внимание. Мужчины награждают ее горячими, чуть ли не дымящимися взглядами (Хидан маленький, но не тупой; он не до конца понимает их намерения, но чувствует, те недобрые, как у монстров, затаившихся в темноте под кроватью до момента, когда они смогут вырваться оттуда и растерзать когтями, клыками, своими отвратительными желаниями). Женщины презирают его мать и нарочито сочувствуют ему, но он никогда не верит их словам. Он совсем не «бедняжка», не «несчастный мальчик» и не «закончит плохо из-за этой шлюхи», что бы это ни значило. На следующей неделе Хидану исполнится пять. Он в предвкушении. Наверное, из-за этого он забывается и ведёт себя слишком шумно, играя в гостиной. Это не нравится его очередному отцу («Ты можешь звать меня папой», но Хидан, конечно, не зовёт, потому что ту же самую фразу повторили ещё четыре человека до него, и это всего-навсего Билл). Тот пьет с утра, потому что «ебаные куски говна просто выдворили меня с работы», смотрит все телешоу подряд и время от времени прикрикивает на Хидана, чтобы тот «на хуй заткнулся». Хидан его игнорирует, ведь это какой-то Билл, который, к тому же, скоро исчезнет, как и все остальные папы до него. Он пропускает момент, когда Билл возникает за спиной, пьяно рыча: «Я, блядь, сказал тебе заткнуться!», – кладет свою лапищу на Хиданов затылок и что есть силы прикладывает его лбом о стену. В шоке Хидан не может и пискнуть. В голове взрывается боль. Она так велика, что заслоняет обзор – какое-то время Хидан совсем ничего не видит, кроме бесконечной темноты. Потом сквозь нее проступает что-то светлое. Это стена. Дурацкая стена. Одновременно с этим Хидан понимает, что его рот заполняет странный вкус, не соленый и не сладкий, а неприятно-пресный. Такой же пресной могла бы быть вода из болота или заплесневелый хлеб. Под носом чешется и становится горячо. Хидан протирает там рукой, видит что-то красное на своих пальцах и пугается так сильно, что его выворачивает прямо на себя и на пыльный пол гостиной. «Сука, – бормочет Билл. – Позвоню твоей мамке». Хидану семь. Он только недавно начал ходить в школу, хоть и совсем этому не рад. Он неусидчивый. На уроках ему чаще скучно. К тому же, у него ужасно чешется спина. Иногда она болит, но не часто, да и болит тоже странно. Как будто сильно… чешется. А потом просто чешется. Затем следует перерыв в несколько дней, а то и недель, и все повторяется. Хидан пытается почесаться о спинку стула. Или просто скребет ногтями там, куда дотягивается. Когда он проделывает все это во время урока, учительница делает ему замечание. – Но у меня чешется! – громко жалуется Хидан. Ощущения сильные, он ни секунды не способен их игнорировать. – Тогда сходи в медпункт. Он плетется, куда сказали, и показывает медсестре свою спину. – Какое сильное раздражение, – сочувственно говорит та. – Это ведь не в первый раз? Хидан кивает. – Скорее всего, аллергия, – ставит диагноз медсестра. – Надо определить ее источник. Я нанесу мазь, она немного успокоит кожу, но тебе лучше обратиться к врачу. Мазь действительно помогает, но ненадолго. Через какое-то время все повторяется, и снова. А потом ни с того ни с сего проходит, будто ничего и не было. Хидану девять, и на этот раз у него болит зуб. Полгода назад для его класса проводили «Урок здоровой улыбки», после которого всех по очереди приглашали на осмотр зубов в кабинет медсестры. Стоит только Хидану открыть рот перед приглашенным стоматологом, как та подозрительно интересуется, чистит ли он зубы. Ну да, чистит, но чаще забывает. Никто за этим не следит, да и вообще, его зубы довольно белые, и изо рта не воняет. «Ну-ка, покажи, как ты это делаешь», – просит врач. Хидан с неудовольствием демонстрирует ей свои потрясающие навыки. «Погоди, – останавливает его стоматолог. – Надо вот так. – Она показывает, как правильно. – А зубной нитью ты пользуешься?» Хидан понятия не имеет, зачем она. Кажется, о странной нитке упоминали на «Уроке здоровой улыбки», но тогда он решил, что это для ловли зубной феи, и прослушал половину, потому что в такую чушь, как феи, Хидан не верит. «Тебе надо чаще показываться стоматологу, – подводит итог врач. – Обязательно передай своей маме!» «Конечно», – кивает Хидан. Его мать целыми днями пребывает в депрессии. В понедельник она пропустила работу, потому что не захотела встать с дивана. Ее менеджер звонил им домой. Мать попросила Хидана сказать, что ей очень плохо, так что она пропустит смену. Потом зачем-то отняла у Хидана трубку, наорала на начальника и сбросила звонок. Хидан ничего не понял. Он думает, вся эта круговерть вокруг зубов совершенно излишня, ведь они, ну, выглядят нормально и не болят. До поры до времени. Когда один зубов всё-таки предает его, Хидан готов лезть на стену. Он ждёт несколько часов, надеясь, что проблема решится сама собой, но боль только нарастает. Тогда он берет одну из таблеток, которые мать пьет, когда у нее «наебывается голова». Ждёт несколько часов. Боль как будто слегка стихает, но не исчезает полностью. Хидан ложится спать, чтобы проснуться среди ночи от чудовищной рези со стороны больного зуба. Он идёт в ванную, открывает рот насколько может широко и рассматривает того говнюка, из-за которого все и происходит. Очевидно, в нем дыра, неровная и черная. Хидан пытается соскрести ее пальцем, но та, разумеется, не счищается. Видимо, он действительно заботился о зубах совсем не правильно, раз эта гадость там образовалась. Он терпит несколько дней. Пытается пожаловаться маме: «У меня огромная дырка в зубе, вот тут». Хидан растягивает рот пальцами, пытаясь предоставить максимальный обзор. Мать бросает на него прохладный взгляд: «Не преувеличивай, дорогой. Ну, мне пора». На следующей неделе в школе одна из учителей замечает, как у Хидана раздуло щеку. Он пытается отмазаться, заверяет, что все нормально, хотя на этом этапе и говорить-то трудно. «Есть кто-нибудь из взрослых, кто сможет поехать с тобой в отделение экстренной стоматологической помощи?» – обеспокоенно спрашивает учительница. Хидан пожимает плечами. «Позвоню твоим родителям». Мать всё-таки заставляют приехать в школу, и она пиздецки недовольна. Плюс ко всему, ей, кажется, выговаривают за то, что она так долго игнорировала проблему сына, и грозятся передать информацию о случившемся в социальную службу. Мать отвозит Хидана в стоматологическую клинику. Пока они бесконечно сидят в приемной, она злобно шепчет: «Это ты во всем виноват. Совал свои грязные пальцы в рот!». Пахнет неприятно, санитайзером и чем-то горелым. Затем Хидана всё-таки запускают в кабинет, где его злосчастный зуб долго сверлят, пока он испуганно выпускает изо рта облачка крутящихся на свету частиц. Вонь становится просто невыносимой. «Следи за собой лучше, – наставляет Хидана врач после того, как заканчивает работу. – На этот раз зуб удастся спасти, хоть и не за один прием. Но если бы промедлили еще немного… Нейролинк есть?» Хидан моргает от неожиданности. Нейролинк. Тот, кто чувствует все плохое вместе с тобой. Идеальная пара. Все девчонки в школе повернуты на этой теме и щиплют друг друга, чтобы выяснить, не связан ли кто-нибудь из них с капитаном команды по футболу, зазнайкой и смазливым качком. Как-то в процессе они выясняют, что красотка Эбби из восьмого класса – нейропара мелкого, зашуганного Терренса из шестого. В результате никто не рад, особенно Терренс, потому что ему устраивают настоящую травлю. К счастью, у Хидана нет нейролинка, или, во всяком случае, он о нем не знает, поэтому отчаянно мотает головой. «Ну и славненько, – хмыкает врач под маской. – Бедняга бы, наверное, с ума сошел за то время, пока ты растил свой флюс». Хидану двенадцать, и он уже не уверен, что прекрасно обойдется без нейролинка. Он абсолютно и бесповоротно одинок. У него есть друзья-придурки и эмоционально недоступная мать, но находясь рядом с ними он не испытывает ничего кроме скуки. Хидану кажется, что мир вокруг – декорация, призванная отвлечь идиотов от пустоты, находящейся по другую сторону красивой картинки. По какой-то причине он чувствует эту пустоту, слышит странные чавкающие звуки, которые она издает. Ей известно, что он один и никто не придет ему на помощь, поэтому она взывает к нему изо всех сил. И чем сильнее пустота засасывает Хидана, тем сильнее ему хочется, чтобы кто-то нашел его, увидел, как ему плохо, и забрал его. Спас. Тогда он берет маникюрные ножницы и начинает медленно вкручивать их в кожу чуть выше запястья. Чем больнее, тем лучше. Так нейролинк сможет наконец почувствовать его, и все поймет, и придет. Разумеется, он сумеет найти Хидана. Чудеса ведь случаются? Каждый раз, когда Хидану страшно, грустно или одиноко, он вспоминает о ножницах, булавках или об опасной бритве. Он режет себя, с удовлетворением наблюдая, как на белом расплываются красные неровные линии. К восемнадцати годам Хидан окончательно осознает, что на другом конце никого нет. Его звонки поступают на несуществующий номер. Нельзя сказать, что это не огорчает, но в то же время Хидан готов к такому повороту. Все в его жизни идёт по пизде, глупо было надеяться, что из недр мироздания вынырнет тот, кто разом решит проблемы – заботливый, добрый, красивый и обеспеченный. Наверно, если бы у Хидана был хоть какой-то нейролинк, даже мерзкий вонючий старик с шизофренией или двухмесячный сопляк, это бы ощущалось не так паскудно, как не иметь никого вовсе. Быть абсолютно, опустошительно одиноким. Это все настолько свойственно Хидану, так гладко укладывается в его рутину, что он не способен по-настоящему злиться или скорбеть по своим иллюзиям. Все, что происходит, – его разбирает злой смех. Он всерьез подумывает стать маньяком, убивать нейролинков других людей и смотреть, как страдают их половинки. Вот будет развлекуха, да?.. Он ничего такого не делает. Просто слоняется допоздна по улицам, много пьет, принимает то, от чего лучше бы воздержаться. Он прилагает бесчисленные усилия, чтобы дрейфовать где-то на грани, ведь унылая повседневность – для лохов, которые берут в жены свои идеальные нейропары, а после экзальтированно рассказывают, как ощущали на себе весь процесс родов собственных детей, от схваток до разрыва пизды. Теперь не обязательно находить нейролинка, чтобы вступить в брак. И совсем не обязательно заключать брак, чтобы потрахаться. Пытаясь заглушить вой своего одиночества, Хидан цепляет кого попало. У него почти нет предпочтений – все равно то, чего бы он по-настоящему хотел, недосягаемо. Ему не нравятся женщины. Красивые напоминают мать, вызывая стойкое отвращение. Некрасивые попросту его не интересуют, как стулья или, допустим, дятлы. Он хочет хотя бы раз почувствовать себя в безопасности, поэтому снова и снова лезет к мускулистым, агрессивно настроенным мордоворотам. И он продолжает себя резать, хотя в этом нет никакого практического смысла. Хидан придумывает, будто через дырочки, порезы и ранки из него выходит ядовитый черный дым. Однако интоксикация не проходит – вероятно, этот дым производит его тело всякий раз, когда он углубляется в вопрос, как его вообще угораздило быть настолько никому не нужным. Маленькую боль легко брать под контроль, она предсказуема, привычна, и определенно нравится ему своей стабильностью. В его мире и так слишком много хаоса. Вопреки мнению многих, Хидану нравятся стабильные вещи. Некоторые. Это щепотка корицы поверх овсянки безумия (овсянку он, к слову, ненавидит). Постепенно боль становится необходимостью. Якорем. Хидан делает пирсинг языка – на его скромный взгляд, идея просто зашибись, – а после несправедливо долго пытается залечить прокол. Он вспоминает о мазях и таблетках от случая к случаю, что совсем не помогает делу. Хидану плевать. Он приподнимает язык (боль из плавной и ленивой превращается в разрывающую), заставляя круглый наконечник штанги уткнуться в небо. Если он попытается сейчас кому-то отсосать, то наверняка заработает инфекцию (ещё больше инфекции?). Его язык почернеет и отвалится. Хотел бы он на это посмотреть. Все идёт как заведено до злополучного дня, когда он отправляется на тусовку к Кисаме. У здоровяка есть собственный дом с патио и много бухла. Хидан планирует нажраться в говно, залезть на крышу и смотреть на звёзды, но заранее знает, что будет блевать за сараем для инструментов. После прошлой попойки Кисаме запретил ему осквернять своей рвотой туалет для гостей (включая стены, пол и монументальное зеркало в позолоченной раме). Что ж. Ему же хуже. Чувака, который выгребает собачьи какашки с его двора, охуенно повеселит новая находка. Завалившись к другу, Хидан первым делом отправляется на кухню. В целом, у Кисаме трудно с ходу попасть в другое место, потому что смежная с гостиной кухня – это вторая локация после прихожей. Сейчас там никого нет, кроме Дейдары с его по-бабски высоким хвостом. С заднего двора разносятся крики и пьяный хохот. Очевидно, весь движ происходит там. – Чува-ак! – кричит Хидан Дейдаре. – Готов отжигать? Тот возится за кухонным островом, заставленным разнообразным бухлом и тем, чем это бухло предлагается разбавлять. – Отжигать? Я тут, нахуй, все взорву, – заявляет Дейдара. – Надо только слегка накинуть… – Смешай мне что-нибудь, – бросает Хидан и идет во двор, где тусят остальные. Кисаме возится с грилем, а парни мнутся рядом, чтобы он, не дай бог, не заскучал. Обычно их вечеринки такие хардкорные, что девушки сюда не заглядывают, кроме Конан, пары Яхико, но и та в основном сидит в углу, бесконечно цедя колу с яблочным «Джеком Дэниэлсом». На прошлый Новый год ее любимый напиток с пятого бокала отправил Дейдару в нокаут. Тот отрубился на унитазе, и все забыли о нем до утра. Хидан случайно наткнулся на него, когда около семи пошел поссать, и так ржал, что своим хрюканьем разбудил этого спящего красавца. Во дворе Хидан здоровается со всеми. Ровно как и предполагалось, Кисаме жарит мясо. Хидан пытается спиздить что-то прямо с гриля, едва не обжигается и получает лопаткой по руке. – Ай! Эй! Тут приползает Дейдара с высоким стаканом, полным подозрительного светло-коричневого месива. Он таинственно усмехается, но Хидан игнорирует его выражение лица, постановив, что эта пискля вряд ли нассыт в его коктейль. Он ведь неженка, не любит быть битым. Еще и нейролинк его постоянно дрючит за все подряд. Не-е, пить Дейдарову бурду полностью безопасно. И Хидан пьет. В бокале точно нет мочи, но есть все остальное – а именно, все, что стоит на кухонном острове. Ром, водка, джин, пресловутый яблочный «Джек Дэниэлс», пара видов сока, несколько видов газировки… Может, что-то еще, о чем Хидан забыл и что не смог распробовать в этом на редкость богатом букете. Он давится, но каким-то образом сглатывает. – Ты ебнулся?! Чё это за хуйня? – орет Хидан. Он взмахивает бокалом с мешаниной чересчур резко, и несколько брызг приземляются на тенниску Итачи, тихого и странного, но всегда маячащего где-нибудь поблизости. Хидану он не нравится. Находиться рядом с этим ботаном как-то неуютно. – Ну, ты же сказал смешать тебе чего-нибудь, – гнусно смеется Дейдара. – Я смешал, гм! Кисаме вырывает у Хидана бокал: – Ну-ка, дай попробовать… – он храбро отпивает и тоже давится, но, в отличие от Хидана, по-крупному, с кашлем, соплями и звуками умирания. Кое-как оправившись, он кряхтит: – Просто вылей это говно. Только не в малину, я ее, блядь, ращу. – Да ладно, – Хидан пожимает плечами, как крутой, возвращает бокал назад и делает новый глоток. На самом деле, коктейль не так плох, если ты к нему готов. Потихоньку все устаканивается. Смилостивившись, Кисаме позволяет есть то, что сам нажарил. Кроме мяса подают нарезанные овощи, подсушенный чесночный багет – изысканность! – чипсы и кешью. Хидан обзаводится одноразовой тарелкой и накладывает себе всего, и не понемногу. Куда там, он пиздецки голоден. Народ треплется кто о чем. Одна микрокомпания обсуждает новые релизы видеоигр, другая – цены на бензин, третья, видимо, окуклилась настолько, что ударилась в философию. Хидан чувствует необходимость примкнуть хоть к кому-то, чтобы не оказаться изгоем на этом празднике жизни. Он делает ставку на видеоигры и даже открывает рот, чтобы поведать, какой трейлер посмотрел вчера, как вдруг происходит что-то очень странное. Хидан понимает, что перестал дышать. Ему будто со всей силы врезали в грудь – так резко и мощно, что сердце остановилось. Вот только он до сих пор слышит его биение, оно отдается в ушах, прямо внутри, среди бесконечности молчания. Потому что никто больше не говорит ни об играх, ни о бензине, ни о философии. Все взгляды устремлены на Хидана – взволнованные, обескураженные, напуганные. – Эй, брат, у тебя… – медленно начинает Кисаме, но не договаривает. Хидан не в полной мере понимает, о чем он. Все его внимание сосредоточено на том, чтобы сделать вдох. Как-то превозмочь необъяснимый блок своих легких. Он роняет бокал – Дейдарова хуйня опрокидывается на его белоснежные «Найки», – царапает ногтями грудь, но это не помогает, и он прикладывает ладонь туда, где рикошетит сердечный ритм. Он жив. Он жив. Все хорошо. А теперь понемногу, тихонечко… Из его рта выходит непонятный свист, и он со всхлипом втягивает воздух. Грудь разрывает. Никогда еще кислород не ощущался настолько инородно. – Это все из-за коктейля Дейдары! – истерично верещит Тоби. – Кто-нибудь, вызовите скорую! Видимо, испытывая некую вину за случившееся, Дейдара бросается к Хидану, хватает его за плечи и начинает трясти: – Что ты принял? Что ты, сука, принял?.. Хидан снова приоткрывает рот – не для того, чтобы ответить этому долбоебу, а чтобы вдохнуть еще чуть-чуть. Но и этого он не делает. Под носом становится тепло и щекотно, по языку разливается железистый вкус. Хидана вдруг нагоняет осознание: сейчас он блеванет. Так и случается. Дейдара не успевает увернуться. Он взвизгивает от отвращения, опускает взгляд на свою футболку, покрытую всем, что было у Хидана внутри, и орет – на этот раз от ужаса: – Это кровь! У него кровь! Хидан мало что понимает. Сквозь растерянность и тупую, но бесконечную, разливающуюся за пределы него самого боль в груди он начинает распознавать другие сигналы своего тела. Его левое колено будто выгнули назад. Все, что ниже него, просто не ощущается. В голове пусто и очень гулко. Так бывает, когда тебя сильно прикладывают лбом об стену, уж Хидан об этом все знает, да? Но он не представляет, какого черта происходит с ним прямо сейчас. Не способный больше удерживать себя вертикально, он медленно оседает на серую плитку, которой замощены дорожки во дворе Кисаме. Краем уха он будто бы разбирает, как там, за нервными разговорами и шепотками, странный Итачи вызывает для него скорую. В этот момент у Хидана нет сил бояться медицинских расходов или того жуткого диагноза, который ему непременно влепят. Он был хуевым человеком, потому и закончит паскудно. Ну, что уж теперь… Его везут с мигалками. Это первый раз, когда Хидана транспортируют на скорой, но он испытывал бы чуть больше энтузиазма, если бы не отключался каждую вторую минуту. В моменты ясности медбрат забрасывает его вопросами: где болит, как болит, что Хидан ел, пил и употреблял, есть ли у него непереносимость препаратов. Он перечисляет все, что способен вспомнить. В больнице его перекладывают на каталку и везут на обследование. Уже довольно поздно, его предупреждают, что кое-какие тесты удастся провести только утром. Хидану плевать. Ему хочется прополоскать рот после рвоты, хочется пить, но больше всего на свете ему хочется, чтобы боль просто прекратилась. Ему не нравится. Он и себя-то резал не потому, что в восторге от причинения себе увечий, а потому что… потому что… – Нет никаких оснований подозревать, что с вами что-то не так, – сообщает ему лечащий врач, большой черный парень с сильным акцентом. Прошло двенадцать часов с тех пор, как Хидана госпитализировали. Улучшения пока не наступило, если не считать, что Хидан перестал то и дело терять сознание и немного поспал. Ему дали противорвотное («Осторожно, не уроните, одна таблетка стоит тридцать долларов! Их прописывают пациентам на химиотерапии…»), а также сомнительный обезбол, от которого деревенеет тело. – Мы проверили различные сценарии, но все ваши анализы довольно хорошие. Наиболее вероятно, это ваш нейролинк попал в угрожающую жизни ситуацию. Вы знаете, кто этот человек? Как с ним связаться? Хидан давится слюной. – У меня нет нейролинка, – с трудом выкашливает он. Доктор сочувственно качает головой: – С вероятностью девяносто девять процентов, есть, и у вас очень сильная связь. Сейчас у него, скорее всего, какие-то сильные внутренние повреждения, что и вызвало кровотечение у вас. Но раз мы не знаем, о ком именно речь, то не способны и определить, получил ли он необходимую помощь. У нас связаны руки. – А если он подохнет, я тоже умру? – интересуется Хидан как бы невзначай. Ладони становятся мокрыми, ледяными, и он комкает одеяло, чтобы избавиться от ощущения сырости. – Нет. Такое возможно, но случается редко. К тому же, на дворе двадцать первый век. Если станет совсем плохо, мы используем блокаторы. Вашу связь заморозит, и вы максимально комфортно перенесете разъединение. Надо же, как удобно! Будто Хидан не был разъединен с тем мудилой, которого ему послало небо, с самого появления на свет. – Ну ладно… – тянет он. Доктор бросает на него слегка насмешливый взгляд. – Хотите использовать блокаторы сразу? Это не запрещено. Ваша связь манифестировалась во взрослом возрасте и, по всей видимости, причиняет вам много страданий. – Не. Я… как-нибудь так. Хочу узнать, на что вообще похожа эта херь. Удовлетворенный ответом, врач уходит, оставив Хидана на попечение медсестер. Те снова и снова приходят, чтобы переделать анализы или принести перекус. Они с неодобрением косятся на Хидановы руки в шрамах. Неуютно, когда тебя разглядывают, как экспонат, и считают придурком, не способным себя контролировать. Хидан вспоминает давнюю мечту полностью забить рукава. Это будет стоить целое состояние, зато доставит его новоявленному нейролинку массу охуительных ощущений! С другой стороны, что бы ни происходило с Хиданом, что бы он с собой ни делал, его нейролинка это не ебало. Он никак не отреагировал... да на что угодно! Не пытался найти Хидана. Так что пусть эта тварь страдает. Ну и вообще, наивно думать, что восприятие друг друга нейролинками обоюдоостро. Научно доказано, нейролинки – не готовые союзы, заключённые на небесах. Это скорее механизм выживания, причем устаревший и весьма топорный. Ты можешь быть прикреплен к одному человеку и чувствовать его боль в жопе, а он в то же время будет глотать тайленол, чтобы спастись он мигрени кого-то ещё. Возможно, у Хидана с его нейролинком вот такая односторонняя недосвязь, что по-своему забавно, ведь у кого-то по два-три полноценных нейролинка. Это редкость, скорее исключение, чем правило, но миру известны такие случаи. Или сигнал со стороны Хидана транслируется весьма хуево, потому что его столько раз отоварили в детстве по голове – не перечесть. Или его нейролинк супертолстокожий чмырь, которого ничто не берет. Не важно. Хидан все ещё один на один со своей болью – а теперь и с чужой. Обстоятельства наваливаются как-то разом, и он чувствует, что захлёбывается в депрессии. Хидан не любит больницы, ему некомфортно оттого, что он выглядит все таким же чистеньким и целым, но изнутри разваливается на части. У него было внутреннее кровотечение. Это нехарактерно для нейролинков. Обычно боль не оформляется в физические повреждения, она – результат работы зеркальных нейронов. Врач объясняет, что кровотечение вызвал мощнейший стресс, подобный перегрузке в космосе. Он повторяет, что Хидан очень сильно связан со своим нейролинком (правда, что ли?), и вновь предлагает ему блокаторы. Наверно, с колесами все бы чудесным образом улучшилось, но Хидан отказывается. Да, его связь тупая и говенная, но раньше у него не было и такой. Короче, он потерпит. Первые три дня Хидан пребывает в прострации. Ему отвратительно хуево. В основном он спит, накачанный лекарствами. Его выворачивает от еды, и ему ставят внутривенные системы с глюкозой. Это даже унылей больничной еды. Хидан с завистью смотрит на пудинг, который уплетает сосед по палате. На четвертый день будто бы становится чуть легче. Хидан предпринимает попытку выбраться на улицу – провальную, – после чего разживается складным инвалидным креслом. Не то чтобы оно ему необходимо, Хидан способен ходить, просто левая нога чертовски ноет от нагрузки, и спустя десять минут медленного ковыляния по коридору он покрывается холодным потом от затылка до копчика. Медсестры предлагают Хидану посмотреть телевизор в комнате отдыха, на что он только фыркает, возвращается в палату и, скорчившись под одеялом, медленно прикасается к местам, где скапливается боль. Левая нога. Левая половина туловища сверху, чуть ниже груди. Левая рука. Голова – почему-то не слева, а спереди. Лицо, особенно углы губ. Хидан неоднократно изучал их в зеркале, готовясь увидеть улыбку Джокера. Ее не было. Ничего не было. Боль пряталась внутри него, а ее внешние проявления достались кому-то другому. Пятый день ознаменовывает себя тем, что Хидан всё-таки добирается до курилки. Это его невероятное путешествие (к пламени Роковой горы – или, на худой конец, роковой зажигалки). По такому случаю он натягивает на себя что-то получше больничной распашонки. Она, разумеется, остаётся, но к ней добавляются джинсы (чтобы прикрыть жопу) и толстовка на молнии (чтобы спрятать руки; слишком часто люди откровенно на них палят, будто кого-то касается их вид). У него нет своих сигарет, да и вообще ничего своего – его привезли в отделение неотложки прямо с попойки. Если он не проебал ключ от съемной квартиры, и то хлеб. Хидан всерьез надеется стрельнуть сигаретку у кого-то в курилке, и ему везёт. На крохотном пятачке больничного двора, обозначенном табличкой «Курить здесь» и заставленном металлическими урнами, стоит инвалидное кресло с каким-то поломанным мужиком. Выглядит он так себе: щеки изрезаны, нога загипсована, рука в лангетке покоится на груди. На мужике красуется такая же дурацкая хламида, что и на самом Хидане, а поперек туловища накинут плед. Все это больничное убожество плохо соотносится с лицом единственного посетителя курилки и его конституцией. Он основательный, но не толстый, а просто огромный. То, что он высоченный, видно, даже когда он сидит. Кажется, только недавно перевалил за средний возраст: в темных волосах изредка проскальзывают проблески седины. Морщины между бровями отчаянно врезаются в кожу, но они скорее дань привычке хмуриться в любой непонятной ситуации. Вот и сейчас мужик поворачивается, смеривает Хидана мрачным взглядом, и недовольство на его лице становится более концентрированным, чем секунду назад. Пройти мимо такого Хидан абсолютно не в состоянии. – Клевое платье, – бросает он, с трудом проглатывая смех, и кивает на зеленовато-синее одеяние мужика. – Вам идёт. Тот сводит брови сильнее, но ничего не говорит. Зато в его здоровой руке тлеет сигарета – настоящая, вредная, вонючая сигарета. Рот Хидана наполняется слюной. Тупые вейпы, благоухающие сладкой ватой, он не понимает, а вот старый добрый табак – вполне. – Угостите сигаретой? – улыбка Хидана становится почти флиртующей. Он правда хочет покурить, он сто лет не курил. (И да, он флиртует. Мужик, сука, потрясающ! Пусть и в гипсе, с заштопанным лицом. Но этот взгляд...) Мужик возвращает сигарету в рот (красиво, у него чувственный изгиб губ). Освободившейся рукой вытягивает из складок пледа пачку «Мальборо» и предлагает Хидану будто бы недовольно, но не слишком. Тот забирает ее, слегка касаясь мужчины пальцами. Внутри картонки болтаются несколько последних сигарет и совсем не солидная пластиковая зажигалка. Странно, такой самец обязан прикуривать от коллекционной металлической «Зиппо» с какой-нибудь горгульей. Хидан выуживает сигарету, запаливает. Прохладный ветер треплет его волосы. Славный вечер. Вместо того, чтобы торчать тут, Хидан бы с большим удовольствием отправился на прогулку, или в рейд по барам, или поехал бы на кладбище – ничего катастрофического, просто у него есть одно конкретное кладбище, где он любит проводить время, когда хочет покоя. Там он сидит на склоне холма, смотрит на траву, небо, памятники начала прошлого века, курит и ни о чем не думает. Иногда поблизости слоняются готы или любители ширнуться. И те, и другие принимают его за своего и не беспокоят. Однако сейчас Хидан не там. Он все ещё в больничном дворе, затягивается настолько глубоко, насколько ему позволяет отвратительная резь в груди, и медленно выпускает дым через ноздри, искоса наблюдая за случайным соседом. Тот курит осторожно, лишь едва вдыхая и часто морщась. Наверно, ему тоже больно, когда грудная клетка расправляется слишком сильно. – Как вас угораздило? – любопытствует Хидан. Мужик вскидывает на него взгляд. По лицу понятно, он прослушал вопрос. – Откуда все это? – переспрашивает Хидан, описав в воздухе круг рукой. – Попал в аварию, – нехотя отвечает его угрюмый собеседник. – А со мной ничего не случилось, – делится Хидан, чтобы поддержать разговор. – Я был на вечеринке, бухал, а потом, блядь, откуда ни возьмись вылезла моя связь с нейролинком, от которого двадцать два года ни слуху, ни духу, и, типа, не знаю... Со мной вообще никогда такого не было, а в пятницу как понеслось: кровь изо рта, кровь из носа, странно, что из задницы не ливануло... Левая нога наполовину отказала. Я дышать не мог! Пацаны пересрали, вызвали скорую, и вот я тут. Счета потом прилетят ого-го. Хуй знает, чё стряслось с моим ублюдским нейролинком. Наизнанку, что ли, вывернуло этого чмыря... Поначалу мужик слушает без интереса, но к середине рассказа ощутимо напрягается, хмурится так, что его бровям почти удается встретиться над переносицей. – В пятницу? – Ну да, в прошлую, – на автомате подтверждает Хидан, полностью поглощённый воспоминаниями о своих злоключениях. Глаза мужика распахиваются. Хидан впервые замечает, что они зеленые. Не грязно-зеленые, с коричневатой каймой вокруг зрачка и желтоватыми искрами, как у всех, кто втирает, что у них «зеленые глаза», нет. Его радужки довольно светлые и очень яркие, как бутылочное стекло на солнце. – Покажи руки! Черта с два это просьба. – Чего? – Покажи руки! – повторяет мужик, и вновь это звучит как приказ. У Хидана перехватывает дыхание от внезапной догадки, но она представляется настолько нереальной, спонтанной и надуманной, что он отметает ее практически сразу. Хуйня. Вот уж нет, после стольких лет он не повстречает своего нейролинка в больничной курилке, хрена лысого. Скорее всего, у него все так же никого нет, а то жуткое кровотечение изо всех мест – симптом рака. С Хиданом никогда не случается ничего хорошего, только дерьмовое и ещё более дерьмовое. Он усвоил урок. Чтобы поскорее разобраться с этим недоразумением, он засучивает рукава толстовки и демонстрирует мужику свои предплечья. Белые и розовые шрамы всех мастей напоминают письмена древних народов. Мужик смотрит на них – и расплывается в жуткой улыбке. Он будто того и гляди засмеётся, но смех так и не звучит. – За последние лет двадцать с каким только говном я не имел дел, – замечает он странным тоном, обращаясь будто бы не к Хидану. – Я испытал на себе ебаное чудо рождения. Узнал – снова, – на что похоже, когда режутся зубы. У меня болела голова – мигрень у четырехлетнего ребенка, серьезно? – живот, задница, меня без конца мутило. Я потратил хуевы тысячи долларов на врачей, бесконечно подтверждая себе, что не умираю от чего-то неизлечимого и тупого. Вдобавок, руки постоянно ныли и чесались. Я думал, мой нейролинк – покрытый трофическими язвами инвалид, у которого медленно, но верно отказывают внутренние органы. – Хуево, – сочувствует Хидан. Вот, правильно он решил, этот чувак не его половина, или кто там. У Хидана не было мигрени ни в четыре года, ни в другое время (не считая дней после попоек, но и с похмелья он все чаще блюёт). И с задницей у него все в порядке! С чего ей болеть? Он ведь не какой-то старый пердун. – Хуево, – соглашается мужик и ни с того ни с сего прижигает тыльную сторону ладони окурком. Хидан вскрикивает от неожиданности, когда это простое действие отзывается в его собственной руке. – Меня зовут Какузу, – как ни в чем не бывало сообщает новый знакомый. – Вот мы и встретились, отродье.