эшафот

«Принеси в жертву Богу хвалу и воздай Всевышнему обеты твои, и призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя, и ты прославишь Меня». 

Псалтирь, 49,14–15.

***

Труд вытравливает плохие мысли. Олег осозновал, что это дурная привычка, но так было легче. С переживаниями мужчина справлялся по-разному. Вот он помогает своим мужикам отстраивать баню, вместе с детишками собирает яблоки. С женщинами Помещик перебирает бруснику. Волков слишком много думал о прошедших днях, письмах и чужих секретах. На его послания никто не отвечал — ни Дубин, ни Гром. То ли бумаги еще не дошли, то ли ожидание казалось весьма томительным, Волков не знал. Но больше его смущал Разумовский. Тот факт, что граф позволил ему рыться в письмах… У Волкова все внутри разгоралось от укора и отвращения к себе, стоило только ему подумать про общество. Сергей постоянно был рядом, едва мысль о Союзе Свободы посещала его. Откуда у Разумовского была эта непозволительная роскошь? Почему он может жить ту жизнь, которая Волкову недоступна? Олег пытался вспомнить те ощущения, которые он испытал в момент, когда обнаружил послание от Франца графу. Это не было отвращением или чем-то подобным. Олег позавидовал. Он ненавидел зависть. Батюшка в его близком сердцу храме всегда говорил, что это опасный порок. На какие только грехи от зависти можно осмелиться. Олег слишком поддался чувствам. Он не мог спать, не мог свободно гулять по лесу или кататься верхом с Герцогом. Он не мог читать, вести дела поместья, потому что каждый раз, как расслаблялся, ловил себя на мысли о том, что Сергей позволил себе любить и быть любимым. А Волков не мог. Самые ужасные и позорные воспоминания преследовали его особенно сильно в мгновения, когда Олег Давидович глядел на портрет отца. Его рассудительный, строгий и глубокий взгляд прожигал в нем дыру, невольно возвращал в прошлое и заставлял младшего Волкова вспоминать щемящие душу события юности. Эпоха студенчества и службы в военном училище воспринимались как самые счастливые и с тем же трагичиные события его короткой жизни. Олег буравил взглядом потолок и изнемогал от чувств. Мысли душили его. Он погибал. Лез на стену. Сгорал от угрызений совести. Ему семнадцать. Его забрали с гимназии. Отец громко кричал и колотил его туда, куда попадал. Олег помнит, что больно не было, было невыносимо обидно. Давид проклинал его, неистово кричал, угрожал сдать в монастырь и лишить любого наследства. Маменька молчала и ничего не сказала в тот вечер. Просто смотрела и роняла редкие слезы. Олег никогда не думал, что любить — грешно. Его маменька говорила, что любовь это единственное спасение и лекарство от всех ненастий. Но откуда юному Олегу было знать, что существует любовь неправильная? Любить Гришку было неправильно. Отец приехал в гимназию, чтобы сообщить некоторые новости. Что-то случилось на его виноградниках в Крыму, отчего ему нужно было попрощаться с ребенком и срочно уехать. Давид Сергеевич сына в корпусе не нашел, воспитатель сказал, что видел его в саду с лучшим другом. Григорий Ольшанский был одноклассником Олега. Они сидели вместе за одной партой, делили все радости и невзгоды гимназийских лет. Чувства у них вспыхнули стихийно, выяснились случайно. Олег помнит, что Гриша взял его за руку и сказал, что поймет, если тот отвергнет его и возненавидит. Но Волков любил его. Давид Сергеевич застал их, пока Гриша пытался поцеловать Олега. Последний не помнит, из-за чего младший Волков смеялся, но Гриша злился, что тот не поддавался, и держал лицо юноши в своих руках. Все произошло быстро. Олег стоял к Давиду спиной, поэтому его крепкая рука упала на плечо и сильно одернула его назад. Олег вскринул, но Волков-старший бросил холодное и рычащее «умолкни» и звонко ударил его по щеке. Олег оступился и упал на траву. Гриша стоял в исступлении несколько мгновений, а потом бросился поднимать юношу. — Не трогай его. Не прикасайся! Ты первый начал, выродок?! — Волков выдохнул и схватился за голову. — Так, я поговорю с твоим отцом. Не хочу даже на тебя время тратить. А ты, — он снова ударил сына по лицу, — домой. Будет очень серьезный разговор. Дорога прошла в воплях отца. Он увещавал его, молился, чуть ли не плакал, снова ругал и бил. — Ты чертов содомит! Ты хочешь проклятья на нашу семью обрушить? У меня и так все плохо. Ты понимаешь своей глупой головой, что ты обрек нас на страдания?! Знаешь, что Олег? Ты, гнусный ребенок, причина всех наших бед. Господи, — кричал Отец, вскинув руки к небу, — прости! Прости его, пожалуйста. Но я знаю, — глаза его горели жестоким безумным блеском, — ты будешь гореть в аду. Олег крепко сжимал зубы. Стучало в висках. То ли от переживаний, то ли от постоянных ударов по голове. Как только они сели в экипаж, пощечины прекратились. Давид колотил его кулаками, тростью. Он никогда не был так жесток к нему. Однажды, маленький Олежка гулял с крестьянским мальчишкой и потерял счет времени. Тогда Давид пару раз шлепнул его, а потом крепко прижал к себе, извиняясь и упрашивая, больше так никогда не делать. Олег слышал, как мальчики в гимназии рассказывали, как получали от родителей, но его били лишь единожды. А сейчас он с трудом верил в происходящее и истошно рыдал. — Папенька, пожалуйста, простите меня. — Закрой свой поганный рот! Ты в монастырь поедешь, понял? Научат там тебя жить по-божески. Они приехали домой, матушка стояла на крыльце, но улыбка тут же сошла с ее лица, стоило ей увидеть, как ее муж выталкивает сына на землю из экипажа. Фраза отца «твое место в грязи, урод» навсегда въелась в его память. — Вставай, позорище. Аглая, твой любимый сыночек сношается с мужчинами! — Давид плюнул на землю. — Мы родили ничтожество, — он со всей злобой проговорил это, выплевывая слоги. Олег был изнеможден. Он поднялся с болью в теле, еле передвигая ногами. Он не хотел смотреть на свою мать. Олег любил ее больше всех на свете. Потерять ее также, как и отца, он не был готов. — Простите меня, маменька, — шептал он, опустив глаза вниз. Горячие слезы обжигали щеки, будто буравили кожу. Олег стыдился и ненавидел себя. — Я пойду в монастырь, уйду от Вас, но никогда больше не буду позорить. Все покинули дом. Лишь семейство Волковых спрятались в зале, надежно закрыв двери и окна. Никто не должен был знать. Даже крепостные. Олег стоял посреди комнаты, Аглая Трофимовна испуганно сидела в кресле, а Давид Сергеевич испытывающе смотрел на ребенка. — Я не понимаю, как ты на такое решился. Я не понимаю, как ты дошел до предательства своей семьи. Это грех, ты сознаешь это? Аглая, он же нас проклял, — Давид Сергеевич дошел до камина. Ему хотелось чем-то себя занять, ходьба туда-обратно его утомила, поэтому он взялся за кочергу, мешая потухшие в камине угли. — Слушай сюда. Я сдалаю все, чтобы ты больше никогда туда не вернулся. Я отдам тебя в Монастырь послушником. Карьера твоя будущая окончена. Наследства тебе не видать. Ты ни гроша от меня не получишь. Я отрекаюсь от тебя. Ты мне не сын. — Папенька, я могу Вам все объяснить. Пожалуйста, я молю Вас. Выслушайте, — Олег упал в ноги отцу, рыдая. — Молчи! — Давид так сильно вскрикнул, жилы играли на шее, на лбу пульсировала вена. Случившееся подытожило вечер. Стремительно. Раскаленная кочерга в руках Давида размашисто проскочила вперед. Волков закрыл лицо руками, инстинктивно выставив их вперед. Вся боль, что была до этого, забылась. Руки горели. Кожа пульсировала. Страх и пережитое нервное потрясение взяли верх, и Олег рухнул на пол без чувств. Аглая Трофимовна вскрикнула, бросившись с места к своему сыну, который наконец встретил покой, пусть и короткий. Юноша очнулся к утру. Предплечье горело, но было надежно прикрыто тканью. Если бы не это, тогда бы Олег и не вспомнил о вчерашнем дне. Давид сидел в кресле, листая книгу. Он был спокоен и сосредоточен. — Проснулся? — Отец заметил движение на кровати. — Мне скоро пора в путь, но я хочу, чтобы ты знал. Я даю тебе еще один шанс. Сейчас я поеду до Гимназии. Того поганца исключат. А ты, сынок, продолжай учиться. Забудь о том, чтобы смотреть на других. Ты ведь мой сын, — улыбка трогает губы мужчины. — Ты достойный, у тебя светлый ум. Я знаю, что ты далеко пойдешь, но только живи правильно, не сбейся с пути. Отучись, отслужи, женись и воспитай мне внуков. Я, кстати, предлагаю тебе позвать к нам в гости семью Шеметовых. Помнишь их дочь Лизу? Она такая славная девочка. С годами полюбите друг друга, потом поженитесь. И с наследством я погорячился. Тебе же нужно передать что-то на память о дедушке своим сыновьям. Олег тяжело выдыхает. Отец тогда похлопал его по плечу, вяло извинился и уехал. Гришку Ольшанского и правда исключили, больше никогда не встречал. Давид Олегович о том случае больше никогда не говорил. А Олег потом еще три года отмаливал это перед Богом. Батюшка говорил, что Господь все ему отпустил, но Олег, в отличие от Него, так и не смог простить себя. Тяжелые выдались дни. Олег понимал, что его впечатлило то письмо к Разумовскому от некого Франца. Первое время он сильно злился и не мог понять причину. Мысли запутались в клубок, но Олег отчаянно пытался его расправить. Долгими помыслами, он добрался до сути. Все дело было в зависти. Франц был полон чувств к Графу, оказавшемуся в ситуации, в которой Олегу никогда не суждено было побывать. Волкову казалось, что он никогда не мог позволить себе ту свободу, которая была дозволена и Разумовскому, и Францу. Один из них непринужденно и открыто признался в чувствах, а другой распоряжался этими самыми чувствами так, как хотел. Олег бы тоже хотел влюбиться. Он измаялся жить один. Мужчина откладывает в сторону топор, закончив рубить последнее полено. На сегодня с трудом покончено. Олег собирается опустошить голову. Пора поезжать в храм.

***

Каждый раз, когда в жизни Олега были неурядицы, все решалось с помощью молитвы. Но когда отчаяние достигало предела, Волков наносил визит в небольшую церковь, которая была недалеко от его поместья. Батюшка хорошо знал его. Олег раньше туда часто ходил. Посещал все субботние вечерни и воскресные литургии, даже порой выходил на клирос чтецом. Его душа достигала покоя, голос звучал певуче, каждое слово было наполненно смыслом и терпетом. Путь до храма пролетел незаметно. Всю дорогу Олег думал о том, что он скажет на исповеди. Он давно на ней не был. Батюшка Кирилл не ругался на него из-за этого, наоборот, относился с пониманием. Его важным условием было личное желание прихожанина придти к нему. Так было и сейчас. Олег перекрестился, поклонившись в пол. Работники церкви, которых он встретил около входа, сказали, что батюшка Кирилл был внутри, но с кем-то из прихожан. Олег решил терпеливо помолиться и подождать беседы внутри. Но как только он увидел посетителя, внутри почему-то все тревожно сжалось. Сергей Александрович плакал, чуть ли не упавший на аналой . Чего он здесь забыл? Олег Давидович был уверен, что граф самый настоящий атеист. Как он мог так ошибиться? Ложные суждения — самое гиблое, что может только случиться. На приход Олега только батюшка обратил внимание. Он коротко взглянул на него, среагировав на открытую дверь, а потом снова вернулся к беседе с Разумовским. Олег напомнил себе, что пришел сюда не для того, чтобы думать об этом крамольнике, поэтому он подошел к иконе Николая Чудотворца, поставил свечу и стал просить у того помощи в его нелегком деле. Олег отметил, что после первого собрания и поездкой за посылкой, он свыкся с тем, что ему приходится быть подставным человеком. Молиться было приятно, Волков отпустил все плохое. Помолился за здравие тетушки, Игоря, Юлии и Ксении. После он поставил свечи иконе Успения Девы Марии и помолился за своих родителей и жену с ребенком. Когда он закончил, то присел на лавку около стены и стал терпеливо ждать, пока Сергей закончит. Волков не разбирал слов. Лишь шепот и всхлипы доносились время от времени до его ушей, но все внимание старательно было направлено на запонки, которые он перебирал по очереди. Через пару минут Разумовский закончил. Он попросил у Кирилла благословения, развернулся, по-детски вытирая слезы об край рукава, но в ступоре остановился. Видеть Олега здесь удивительно, но как же он хотел, если и для поместья Разумовского эта церковь тоже ближайшая? Олег поднялся с лавки. Они пересеклись взглядами, граф измученно улыбнулся, с тревогой поправив волосы. — Здравствуйте, Олег Давидович. Я не должен удивляться, но забавно, что мы решили придти сюда в одно и то же время, — голос его хриплый, уставший. Глаза потерянные и опустошенные. Он пытался держаться и вести себя так, как обычно, но Олег понимал, что каждое слово давалось мужчине с невероятным усердием. — Здравствуйте, Сергей Александрович, — Волков улыбнулся мягко, с сочувствием глядя на знакомого. — Мы все нуждаемся в Боге в такое нелегкое время. Будете ли Вы завтра на вечерней? — Думаете, у меня других дел нет? — с презрением он окинул Волкова взглядом. — Всего доброго. Олег схмурил брови. Опять колкости. Ничего удивительно. Он выдохнул и подошел к батюшке Кириллу. Тот ласково улыбнулся, приветствуя. Волков попросил у него благословения, поцеловав кисть. Сердце трепетно и волнительно сжалось в ожидании нелегкого разговора. — Я бы хотел исповедаться, — Олег собрал все свое мужество, проговорив это. Выпрямился и собрал руки в замок. — Много неладного происходит в моей жизни. — Ты сильно занят, я понимаю. Давно не видел тебя, Олег, но это похвально, что ты не забывал про Бога. Молишься ведь? — Волков убедительно кивнул. — И не сомневался. Приезжай почаще, как будет время. Если есть желание, можешь почитать на службе. — С превеликой честью, — Олег улыбнулся от этих слов, теперь к рассказу будет приступить легче. Олег знал, что мог рассказать Кириллу любое свое помышление. Не было никаких сомнений, что Волков расскажет о положении всех своих дел священнику. Про общество, про зависть, про гнев и обман. Сейчас Олег выложит ему свое душу. К престолу Господня он мог принести только свое разбитое сердце. — Как настроишься, начинай. Олег приблизился к лицу батюшки и спросил, нет ли в храме тех, кто мог бы их слышать. Батюшка тактично попросил алтарника удалиться, услышав серьезность в голосе прихожанина, дождался, пока их покинули. Волков выдохнул. — Речь пойдет о государственной тайне. Я понимаю, что могу не справиться, — и Олег начал свой рассказ. Долго шел его монолог. Сначала он говорил о страхе, о том, что забывал надеяться не Бога, что ругал царя, что врал, будучи при исполнении. Что он принебрегао тетей и Юлией, что нагрубил и расстроил Игоря, что постоянно был в перепираниях с Сергеем, забывая о терпении и уважении к ближнему. — А еще я позавидовал. Я не могу описать, как ужасно я себя чувствую. Я просто в отчаянии, потому что даже думать о подобном это плохо. Я обещал отцу, что я никогда не буду желать себе… — говорить становилось с каждым словом труднее, но Кирилл все понял. Пока Олег пытался отмолить грехи свои юности, батюшка был рядом с ним в это непростое для Волкова время. Последний был так благодарен ему, потому что никогда не встречал осуждения от священника. — Если тяжело, то не продолжай. Я тебя понял. Все ли ты сказал, Олег? Олег понял, что все. Волков, чувствуя, как в глазах стояли слезы, поцеловал евангелие и крест, опустившись к аналою. Батюшка заботливо покрыл голову епитрахилью, прочел молитву. Олег с благодарностью поклонился священнику. Стало легче, стало спокойнее. Мужчина пожалел, что не сходил на исповедь раньше. — Делай все так, как велит тебе душа. Прислушивайся к себе, Олег, но не забывай про ум и Бога. Если будет сложно, то проси Его обо всем. Он поможет, уповай на него. Император бы никогда не дозволил такое важное дело, если не был бы уверен в человеке. Это твой крест, и его нести — божья воля. Есть притча, в которой один мужчина сетовал на Господа, что крест его слишком тяжел. Тогда к нему явился Ангел, предложил ему выбрать себе новый крест. Мужчина смотрел кресты, были они разные: тяжелые, большие, маленькие. Но мужчина нашел крест, который ему очень понравился, был он самый легкий и простой, тогда сказал, что выберет его. А Ангел ответил: «это уже твой Крест». Поддержка нужна была, как бы Волков не хотел пройти этот путь в одиночку. Услышав напутствие, он обрел веру в себя. В этом вся суть — на все воля Божья, Олег сможет пронести и свой крест тоже. Короткое, но благодарное прощание, Олег покинул храм и отправился в путь. Пора ненадолго навестить тетушку. Он немного подумал в дороге, как будет объяснять ей свое долгое отсутствие. Они не виделись с тех давних пор, как Ксения вместе с Разумовским наведовались к Олегу в поместье в гости. Волков уже представил, как встретить ворчание Людмилы Георгиевны. Все скрасит букет красивых розовых гортензий, которые росли у Олега под окнами и были очень почитаемы тетей. Олег собрал ей облепихи и разных овощей, чтобы порадовать. Тетушка жила на другой стороне Заречного, в домике, который когда-то давно был дачным. Ей нравилось, что он стоял у реки, что дом уютный и небольшой, что прислуги там мало, и никто не нарушал ее душевный покой. Видимо, любить уединение у Волковых было в крови. Олег зашел в дом, гордо держа в руках букет. Тетушка сидела на веранде и пила чай, придирчиво, но в то же время с нежностью, глядя на племянника. — Ба, какие люди! Наконец-то ты здесь, дружочек, — она поприветствовала его, подняв чашку с дымящимся чаем. — Садись на разговор. Голодный? Олег рассмеялся, поставив цветы в вазу, что вовремя принесла тетушкина помощница. Сел рядом, взяв Людмилу Георгиевну за руку, и облегченно выдохнул. Нужно было приехать сюда раньше. — Хоть скучал по мне? — с легким укором пробурчала тетя, сжав руку Волкова чуть сильнее. Тот согласно кивнул. — Я буду допытывать тебя, пока не расскажешь, где же так пропадал. Олег заранее думал, что ответить ей. Он решил, что не договаривать — не значит врать, поэтому просто ответил, что много работал. Да это и было правдой. Теперь зона его профессиональной деятельности расширилась. — Как мне неинтересны твои рабочие дела. Ты уж меня прости, но что там с Ксюшенькой? Недавно ко мне в гости приезжала ее мама, я так и не поняла, когда ждать от тебя предложения. Я ведь уже говорила, что я благословляю ваш брак? Неудобные вопросы, ставящие Олега в ступор когда-то, уже стали чем-то привычным. Каждый раз, когда они встречаются пусть за чашкой чая, пусть за ужином на празднике или проводят променад, всегда Людмила Георгиевна спрашивает о женитьбе. В настоящем, у нее появилась одобренная кандидатка в невестки. Олег был готов. — Для брака мне нужно все подготовить. И настроиться самому. Ты ведь сама прекрасно знаешь, как мне это тяжело дается. К тому же, сейчас у меня достаточно работы, а я не хочу бросить дела на полпути или, еще хуже, жену, которая бы хотела проводить со мной свое время, пока я сижу в кипе бумаг. — Всегда ты знаешь, как убедить меня, Олежка. Но поторопись… Ксюшенька такая хорошая. Я слышала, что к ней кто-то еще сватается, — Людмила Георгиевна подмигнула Олегу. Это было неисключено. Волков прекрасно понимал, что Блант отличная партия, что многие из женихов куда достойнее, чем он. — Я понимаю. Я этим займусь, — Олег налил себе немного чая. Печенье крошилось в его пальцах, но кусок в горло не лез. Людмила Георгиевна начала рассказывать что-то о семье Блант, а Волков послушно слушал, глядя на закатное солнце.