Бог – одинокий ребенок

      Они гуляли с Сугуру по улицам Токио после успешно выполненной миссии. В тот день шел сильный снег, из-за чего ему приходилось постоянно протирать очки и щуриться из-за кучи внешних раздражителей. Слишком рано, даже для декабря. Он помнил, как у Сугуру смешно покраснел кончик носа и порозовели щеки от мороза. Он улыбался ему всю дорогу, и Сатору не мог точно описать, какие чувства это вызывало у него. Ему нравилось проводить с ним время. Смех и хорошее настроение Сугуру перескакивало на него, и это все разливалось каким-то странным ощущением тепла в груди. Да, именно так.       Когда они выезжали на миссию, никто из них не додумался посмотреть прогноз погоды на день вперед. Поездка в машине была теплой, что естественно: там была встроенная печка, которая грела пассажиров. Во время выполнения задания им было даже жарко из-за физической активности и стресса, который они испытали. Потому когда им пришлось возвращаться в техникум самостоятельно – технически их могли забрать, но Сугуру уговорил его прогуляться по Токио; он оперировал тем, что у них скоро начнется волна новых контрольных и за подготовкой к ним им будем явно не до развлечений и отдыха – их настигло открытие в виде падающего крупного снега и низковатой температуры. Без достаточной активности руки сразу же начали мерзнуть, и движения становились более затрудненными и болезненными.       Ему не понравилось. Сатору любил теплую погоду, не слишком жаркую, когда можно было не надевать кучу вещей. Тогда у него замерзли ноги, даже в ему достаточно теплых ботинках – ему так раньше казалось – как и руки до болезненности в движениях. Шею продуло, уши и кончик носа стали ледяными. Ему все еще нравилось проводить время с Сугуру, конечно. Но абсолютно точно не нравилась зима и холод, который прилагался к ней.       Удивительно, но из них двоих тогда заболел Сугуру. Тот, кто наслаждался снежной погодой, приговаривал ему насчет волшебной атмосферы, которой люди обычно наслаждались. Сатору был необычным. Он отличался от многих и признавал это с неким стыдом и тоской. Не такой. Неправильный. А может и вовсе ненормальный? Еще Сугуру ему сказал в тот день, что он отлично вписывается в зиму с его белыми волосами и голубыми глазами. «Ты как будто сбежал из какой-то сказки», – у Гето собрались маленькие морщинки вокруг глаз от улыбки, когда он проговаривал это. Не со злобой, не с насмешкой. Просто вот так сказал ему, улыбнулся и продолжил рассказывать о чем-то.       В его жизни Сугуру был, возможно, единственным человеком, с кем ему было спокойно. Он был простым и понятным в проявлении эмоций: не лукавил, почти что никогда не бросался странными фразами, смысл которых до Сатору едва доходил. Просить объяснений ему было, естественно, стыдно: обычно люди понимали такие вещи, и Сатору не единожды задумывался над тем, что у них словно был встроенный механизм или их заранее проинформировали о значении подобных конструкций. А про него дружно забыли. Рядом с Сугуру ему не приходилось уже тревожиться и напряженно угадывать чужие мотивы в словах, взглядах или движениях. С ним было понятно.       Гето слег с высокой температурой на следующий вечер. Его тело трясло, а кожа горела. Он ворочался в постели, прислонялся лбом к прохладной стене. Кашлял, что по звукам будто надрывало его грудь изнутри. Секо тогда отругала их двоих, надавала болезненных подзатыльников и оставила целую коробку с лекарствами. Она расписала и объяснила Сатору, что стоило давать ему и при каких симптомах. Конечно, он, как обычно следовало делать друзьям, беспокоился за Сугуру и проверял его состояние периодически, интересовался его самочувствием и выполнял поручения. Так же обычно поступают, когда дорогие сердцу люди болеют и им плохо, верно?       С ним в детстве возились разве что няни и работники по дому. Приносили еду и горячие напитки в комнату, меняли компрессы на лбу, заставляли пить лекарства, чтобы температура спадала. В их случае это была обязанность – заботиться о его здоровье и целостности. Он сомневался, что кого-то из них действительно беспокоило его самочувствие. Искренне, а не с позиции страха перед наказанием от отца.       Домашнее лечение Сугуру мало чем помогло, и тогда Секо предложила забрать его в медицинский корпус. Она уверяла Гето, что там он будет под ее постоянным присмотром и в случае необходимости ему будет оказана более эффективная помощь. Сатору выступать против ее идеи не стал: Секо разбиралась в этом явно побольше него и знала, как помогать больным правильно. Все же мысли о том, что он не сможет знать, как себя чувствует Сугуру, беспокоили его. Сатору привык за время обучения практически всегда быть рядом. Гето делился с ним мыслями и чувствами насчет разных вещей. Это стало настолько привычной частью жизни для него, что ему едва удавалось занять себя чем-то больше, чем на пять минут.       Он уже успел позабыть, каково это – находиться постоянно в одиночестве и тишине, которую раньше нарушали разве что только работники дома. Сатору отвык от того, чтобы не проводить время только с Сугуру и Секо. Такое резкое исчезновение, пусть и по серьезной причине, выбило его из привычного состояния. Он интерпретировал свои чувства, как если бы ему вырвали какой-то орган, без которого организм еще мог функционировать, но потеря все же ощущалась бы остро. Он назвал это ощущением неполноценности. Потерей важного элемента, которая портила общую картину.       – Чего сидишь такой хмурый?       Секо разглядывала полки холодильника. Периодически она поглядывала на него через плечо, вздыхала и снова отворачивалась. Как ему стоило расценивать ее поведение? И стоило ли вообще? У нее, как ему казалось, была своя философия и психология. С Сугуру было в разы проще, хоть он с ними и познакомился в один период. Секо же была более молчаливой и реже выражала эмоции. Находиться рядом с ней ему было все еще слегка тревожно и приходилось подбирать выражения и действия.       – Переживаю за Сугуру.       – Ну так сходи к нему. Что-то я не видела ни разу, чтобы ты явился в мед.корпус, зато страдаешь на кухне.       – Что я там делать буду? – спросил Сатору. Он нервозно помешивал сахар в чае.       Ему было бы достаточно всего-то узнать, как чувствовал себя Сугуру. Если бы он пришел, о чем стоило спрашивать? Самому рассказывать что-то? Что именно в таком случае? Он сомневался, что больному Сугуру было бы интересно слушать истории с учебы или новых миссий. На которых он был без него уже. О чем вообще общаться с больными? Разве…       – Как что? – Секо захлопнула холодильник и повернулась к нему. С учетом ее не слишком активной эмоциональной экспрессии, выглядела она действительно удивленной в его понимании. – Просто прийти и проведать. Разве к тебе в детстве не приходили? Ну там бабушки, дедушки, не знаю кто еще.       – Нет, – признался он.       К нему даже мать с отцом не заглядывали. Ему бы хотелось, когда температура выжигала, по ощущениям, внутренности, чтобы мама обнимала его или хотя бы просто сидела у кровати. Чтобы она читала ему сказки и держала за руку, пока он не уснет. Чтобы отец заглядывал, когда проходил мимо комнаты, и спрашивал насчет его самочувствия. Просто даже спросил. Родители дергались от него, когда болеющий Сатору выбегал из комнаты и шел к ним, как от чего-то мерзкого и неприятного. Однажды он расплакался прямо перед ними. Ему было ужасно обидно и больно, что родители не просто не реагировали на него, когда он так нуждался в их присутствии, но еще и избегали простых контактов. Никто не отреагировал тогда на слезы, и няня просто увела его в комнату и уложила спать.       Возможно, после того случая он и научился не выпрашивать больше у них внимания.       – Ясно, – Секо пожала плечами. – Ну, обычно людям приятно, когда к ним просто приходят. Знаешь, это создает ощущение, что ты кому-то нужен.       Отношение Сугуру к собеседнику всегда было явным. У него менялась мимика и тон голоса, когда разговор был неприятным или вынуждал быть вежливым. Что являлось в целом одним и тем же. Секо же всегда отвечала спокойно с какой-то отстраненностью на лице. Это усложняло его попытки распознать ее истинное отношение к нему. Даже спустя почти год Сатору не до конца понимал, как она его воспринимала.       – Слушай, Сатору.       – Да?       – Просто сходи, ладно? Сугуру не умирает, но он целыми днями там один лежит. Думаю, что ему станет приятно, когда ты придешь. Договорились?

***

             Конечно же, он пошел. Сатору все еще не до конца понимал, о чем стоило говорить и что спрашивать. Сугуру ведь уже взрослый – вряд ли ему нужно, чтобы его обнимали или держали за руку, пока читали сказку. Но все же он шел. В фильмах обычно больным приносили апельсины, и Сатору не совсем понимал, зачем это. Они же кислые и неприятно щиплют в горле, когда болеешь. Разве лечение не было направлено на облегчение симптомов, а не их раздражение? Люди так обычно поступали, значит это было нормально, думал он, и правильно.       – Сатору?       Сугуру отложил книгу в сторону, когда он зашел в импровизированную палату.       – Эм, привет, – он неуверенно поднял руку в приветствии. Что дальше? – Я тебе принес апельсинов. Ну знаешь, так обычно делают, когда там больные лежат…       Сугуру засмеялся и сразу же закашлялся. Секо же говорила, что ему лучше, разве нет? Сатору все же был благодарен ему за прерванный неловкий монолог, чего, конечно же, не скажет вслух.       – Проходи уже, Сатору.       Он похудел. Немного, но все же заметно. Скулы стали острее. Это первым бросилось ему в глаза. Синяки стали заметнее. А губы были бледными и потресканными. Должно быть, это нормально, когда люди болеют. Температура, кожа сохнет, трескается, все дела. Секо ему точно ничего не говорила о таком.       Сатору сел на стул возле его временной кровати. По идее, ему стоило начать разговор. Только вот с чего именно? Он уже знал, что с Сугуру все было в порядке. Он не умирал, температуры больше не было, шел на поправку. Этого хватало, чтобы перестать беспокоиться о нем. Сатору все же осознавал, что с его социальным опытом того, что было для него достаточно, практически всегда оказывалось недостаточно для остальных.       – Я ждал тебя. Думал, что ты не придешь. Но не злился, ты не подумай. Я понимаю, что ты переживал, просто, наверное, не до конца понимал, зачем нужно, – Сугуру улыбнулся ему. Так, как всегда улыбался, когда они были вместе. От этого у него всегда теплело в груди – такое обозначение похожим чувствам Сатору вычитал где-то, и оно ему понравилось – и становилось спокойнее. – Ну или я так успокаиваю себя, потому что мне хочется так думать.       – Мне Секо подсказала, да. Но я бы, наверное, и сам додумался. Не знаю, – он посмотрел на Сугуру исподлобья, как нашкодивший ребенок обычно смотрит на отчитывающего его родителя.       – Я рад, Сатору. Спасибо тебе за это.       – За что?       Почему-то люди следовали странной тенденции – не уточнять, о чем говорили. Чем было то «это», за которое его благодарил Гето? За то, что пришел? Не такой уж это и подвиг.       – За то, что нарушил мой парад одиночества в этой палате. Чувствую себя более нужным, знаешь ли.       Сатору вспомнились слова Секо – она ведь сказала слово в слово – и улыбнулся себе.       – Я просто не знал, о чем можно разговаривать с тобой, если приду. Ты же болеешь.       – Болею, а не умираю, Сатору, – Сугуру широко улыбался ему, и мелкие морщинки снова собрались вокруг его глаз. – Ты можешь говорить со мной о всем, о чем захочешь. Мне приятно слушать тебя и радостно. Спасибо.       И у Сатору почему-то подозрительно запекли щеки и взмокрели ладони от этих слов.