Ради отца и сына, и святого духа.

Фёдор был человеком верующим, неприкосновенно следуя указам Божьим, складывая пальцы в молитвенном жесте, прикрывая глаза и рьяно шепча мольбы. Каждое слово, каждая молитва, каждое его обращение к Богу отпечатывались в сознании раскалённым металом. Из раза в раз, каждую пятницу, при пятничной молитве он громко взывал к Богу, просил его простить грехи человеческие и не покидать их обитель. Деревня, в коей он являлся священником, была неумолимо полна христианами. Каждый готов был едва ли не ноги ему целовать, ведь тот, сын Божий, читает молитвы им, просвещает и - что сознание людское только не придумает - связывает их с Богом. Сам же Фёдор своим положением не злоупотреблял. Он честно, без каких либо зазрений, читал молитву, верил, вёл за собой народ, показывая им путь беспросветный, помогая пройти им в царство небесное. На похоронах искренне Бога просил принять к себе ещё одно дитя его. Трепетно держал в руках Библию, желанно и так аккуратно переворачивая странички. И жил в этой деревне юноша. Буйный, вспыльчивый, яркий. Рыжие пряди сплетены лентой, а голубые глаза, что были чище неба, казалось, огнём пылали. Юноша хулиганом прослан был, пусть и имел довольно неплохую репутацию среди пожилых дам, помогая им по делам их ремесленным. Каждый уважающий себя мужчина, да и не уважающий тоже, бросали взгляды косые, осуждали, не принимали его в общину свою деревенскую. Безбожник он. И ведь не спрашивали его, верующий ли он? Его с самого начала заклеймëнным прозвали, самим дьяволом одарённым. Рыжие кудри, огненный характер. Точно чëрт за руку держит, да сопровождает. Никогда юношу этого Фёдор раньше не встречал, от того и приглянулся он ему, интересный просто, не любовь ведь это. Любить мужчине мужчину Богом карается. Так истины гласят, а Феденька не в силах им противиться. Но не помогают ему его молитвы - влюбляется глубоко и бесповоротно, грешником себя считает, целует губы чужие так отчаянно, пряди нежно перебирая. За руку чудо своё держит, сжимает крепко, "вечность твоим буду" шепчет. Глядит в глаза небесные, видит там весь мир; небо и моря, океаны и льды арктические. Вечность готов в них глядеть, вот только вечность их оказывается совсем уж короткой - мужчина, что при церкви служит, замечает их: переплетённые пальцы, глаза голубые и бесстыдно влюблённые, и сразу всё понимает. Кличет юношу безбожником, настоящим исчадием ада, что явился их сына Божьего совратить. За волосы по земле таскает на площадь деревенскую выводя, а Фёдор же лишь спешит сзади, пытаясь великана вразумить. Вот только отмахивается тот, своим басом на всю деревню проклятия крича. Женщина, что рыжеволосому матерью является, стыдливо прикрывает глаза и убегает домой, в избушку свою, искренне сожалея, что чадо её неправильным оказалось. Феденька растерянный совсем, тянет за руку здоровяка, говорит голосом своим спокойным, но таким отчаянным. Однако четны все попытки его. Так и застывает он глядя в глаза голубые, что печалью и болью искрятся, хочет к губам сломленным прикоснуться, вот только толпа утягивает его, отталкивая назад. Чудо его, сам ангел спустившийся с небес, сгорает точно веточка, быстро, но болезненно. Фёдор помнит тот крик, болью наполненный, отчаянием и горечью. Помнит, как глаза собственные аметистовые на огонь этот смотрели. Помнит, как слезы текли обжигая кожу нежную. Сейчас Фёдор неумолимо лишь о смерти мечтает. Дни и ночи в церкви проводит, выйти наружу боится, в глаза голубые посмотреть и забыться. Вот только не бывать этому теперь. Его прекрасный Чуя, Чуенька, умер прошлым августом. До тла сожжён "последователями" Божьими. Вот только разве последователи Божьи столь жестоки? Будут ли убивать юнца в таком раннем возрасте? И ничего не осталось больше. Не осталось, что напоминало бы ему о юноше прекрасном, что сердце его безвозвратно покорил. Женщина, что матерью Чуе звалась, покончила с собой вечером того же дня - не снесла стыда столь ужасного. А Феденька, стоя над могилой её, сломленным голосом молитву читал, просил Бога выделить место в раю отдельное, только не ей вовсе. Умолял забрать его ненаглядного в царство небесное, под крыло своё, да покоя подарить. Сам же Феденька за двоих жизнь проживал, за двоих молился в церкви, за двоих грехи искуплял. Молил он Бога нынче лишь об одном: поскорее покоя и ему самому подарить и позволить рядом с его ненаглядным оказаться. Вновь забыться в его глазах, вновь перебирать волосы огненные, вновь слышать голос звонкий, что так громко отпечатался в сознании. На пятничной молитве не молитвы он читал теперь вовсе, каялся, умирал с каждым словом. Держа Библию в руках, не чувствовал он больше трепета бывалого, не чувствовал желания к Богу обращаться. Не желал он больше защиты народу этому людскому, что чудо его погубил, что имя честное запятнал, что душу добротную испепелил. Нет больше сына Божьего. Осталась только душа страдающая.