в глазах коты, на ресницах дождь

Небо часто плачет. Оно кромсает воздух стеклянными осколками безысходной истерики, проливает на города чёрно-белые краски и отчаянно гудит по стокам и трубам, просится в тепло. Небесные слёзы люди когда-то прозвали дождём. Джисон любил слушать, как стеклянные капли стучатся в окно, любил гулять под острыми кусочками воды, омываться святыми слезами, ловить тёплой кожей холодные колкие поцелуи под старые песни в таких же старых наушниках, всё ещё живущих силой зелёной изоленты и непослушного скотча, встряхиваться от нежной сырости и впитывать лёгкими живительный воздух, пока люди-тени, застигнутые врасплох, глупо прячутся под серыми зонтами и дешёвыми книгами. Джисон радовался, пока природа истошно рыдала, и мысленно просил прощения. Выскочив из панельной коробки-душегубки, носился по бензиновым лужам босиком, ногами разбивая зеркала на сотни мокрых осколков. Серую осень он встретил распростёртыми объятиями вырвиглазно-жёлтых рукавов огромной куртки, найденной на дачном чердаке, таблетками ибупрофена и пластырями на берцовые мозоли. Пока город встревоженно гремит объявлениями и новостями об опасности наводнения, Джисон наслаждается свежестью, что смывает пыль из лёгких, и живёт, дрожит от холода, искренне смеётся над трусливым человечеством, безымянным божеством слоняясь по пустым улицам, напоминающим консервные банки. Над такими, как он, завистливо смеются, крутят кривыми пальцами у ноющих висков. Таких, как он, называют сумасшедшими, боятся и не понимают, предпочитая сторониться. Таким, как он, бросают вслед кислотные плевки и пепельные проклятья, туша бычки о бензиновые зеркала. Джисон смеётся им всем в лицо. На выходные природа принесла ему слёзную жертву, которую тот с радостью принимает, выходя из четырёхстенного убежища-мышеловки. В бездонных карманах неистово шелестящей ядовито-жёлтой куртки звенит мелочь, жалобно стукаются друг о друга ключи с потёртым брелком-собачкой, змеятся изоленточно-зелёные наушники и шуршит пачка ментоловой жвачки с переводной татушкой, которую Джисон бережёт для лучших времён. Берцы на размер больше безбожно грохочут, протирая пластыри на раненых пятках, акомпанементом к симфонии служит потемневшая цепь на джинсах. Джисон источает несвойственный замершим и замёрзшим улицам шум, распугивая людей-призраков, чьи лица скрыты масками капюшонов и зонтов. Кто-то всё ещё жив, кто-то уже мёртв – без разницы. Смотря на теряющиеся в лужах шаги, из-под которых вылетали разбитые подошвами чайки, Джисон во что-то врезается. Поднимает слипшуюся от дождя и удара голову и понимает, что препятствием на его самурайском пути стала книга, которую держал в руках почему-то стоящий прохожий. Собравшись было пройти мимо, Джисон вдруг стопорится. –Ты читаешь под дождём? – спрашивает он так, будто они уже знакомы, будто вместе хоронили в спичечных коробках майских жуков, делились вредной едой, купленной на драгоценную мелочь, завалявшуюся в бездонных карманах, ловили бабочек, валялись в траве и ходили босиком по ночным улицам. Одежда быстро пропитывается усилившимся потоком небесной воды. –Я только так читать и могу, – отвечает незнакомец на удивление дружелюбно, скрупулёзно пытаясь отодрать шестидесятую страницу от пятьдесят девятой. – Правда, страницы, зараза, слипаются... Большие кроличьи глаза, в которых пляшут мармеладные коты со вкусом колы, весело моргают под крышками очков, пытаясь сбежать от водяных змеек, неумолимо набегающих со лба. На ресницах бусинами блестит дождь. Незнакомый знакомец такой же сумасшедший: одни только запотевшие очки набекрень, кофейного цвета пальто на два размера больше и кислотно-розовые резиновые сапоги чего стоят. Губы изгибаются кошачьей улыбкой, линейно-прямой нос беспрестанно фыркает водой, а каштановые, кучерявые от влаги волосы торчат во все стороны, словно он только что претерпел на своей голове воробьиную драку. Казалось, вот-вот достанет из кармана пригоршню кошачьего корма. –Не хочешь прогуляться вместе? – невзначай предлагает Джисон, совершенно не удивив этим парня напротив. Тот с готовностью захлопывает насквозь мокрого, хоть руками выжимай, обиженно сморщившегося страницами Джека Лондона, и потихоньку подвигается ближе, неторопливо шагая рядом с Джисоном. –Как тебя зовут хоть? – смешливо интересуется, подстраивая длинные лёгкие ноги под короткие и гулкие шаги Джисона. –Джисон. А тебя? – легко выдыхает Джисон своё имя, размазывая чужое языком по нёбу. –Минхо. Вот и познакомились, – смеётся Минхо, прикрыв улыбкой глаза. Он всё время улыбался, словно Джисон для него – смешная до иголок в лёгких шутка или дедовский анекдот, от которого хочешь не хочешь, а будешь долго ещё сдерживать смех. –Ты всегда такой смешливый? – спрашивает Джисон, не сумев сдержать хихиканья от взгляда на девчачье-малиновые сапоги. –Люблю дождь, – короткий, простой и такой многозначный ответ, звучащий кошачьим мурлыканьем. Прогулка с аппетитом съедает время на ужин. Минхо без конца мелет чепуху о своих котах и Джеке Лондоне, писателе и одноимённой ящерице, живущей под диваном, о герани, захватившей подоконник. Джисон внимательно слушает и стреляет очередью из старых неловких секретов, любимой музыки, жалоб на вечно путающиеся наушники, насмешек с людей-теней, трусливо прячущихся под зонтами и дешёвыми книгами. Небо перестало плакать, солнце приподняло тучу-капюшон и высунуло лапку – пришло время прощаться. –Встретимся ещё? – спросил Джисон, заходя в подъезд. –Когда пойдёт дождь, – улыбнулся Минхо, махая насквозь мокрым, хоть руками выжимай, Джеком Лондоном.

♡

Если до встречи с Минхо Джисон ждал дождь сильнее выходных, то после этого неожиданного и приятного, – не считая столкновения лба с книгой – знакомства он ждёт небесной истерики сильнее, чем день рождения с тортом и подарками. Первое, кстати, более вероятно. Как назло, природа решила поиграться и вручила городу в высоточные лапы целых две солнечных недели. Джисон недовольно фырчал и сердито захлопывал шторы, неистово жмурясь от люминиесцентного света солнечной лампы. Дождавшись, пока тучи наконец сгустятся и прольются слезами на землю, Джисон пулей вылетает из квартиры, надев на ноги жёлтые тапки, так ненавязчиво слившиеся с ядовито-жёлтой объёмной курткой, отчего становится похожим на резиновую уточку, и неторопливо шагает по тому же пути, что и в прошлый раз, выискивая каштановую макушку, потрёпанную придуманными воробьями. Вот он, Минхо, ждёт его на скамейке, читает всё ту же книгу, кое-как отдирая друг от друга склеившиеся листы. Видя Джисона, совсем не страшным призраком вставшего над его душой, словно ярко-жёлтый зонтик, он радостно вскакивает со скамейки с лучезарной улыбкой. –Как знал, что ты будешь идти здесь. –Неудивительно, я же ждал дождя, – "тебя" теряется в подземелье гортани, проглоченное и размазанное по стенкам, стекающее по ним дождевыми каплями.

♡

–Я очень хочу познакомить тебя со своими котами, – мурлычет Минхо, шагая к своему дому и обгоняя Джисона, держа того за руку. Тот торопливо семенит резиновыми от тапков шажками, словно и вправду уточка, сам сгорая от желания зарыться пальцами в шерстяные комочки счастья, которым Минхо так и светится. Облупленная розовая пятиэтажка с бумажным от объявлений подъездом, в котором живёт Минхо, очень отличается от серой, картонной панельной душе душегубки Джисона. Преодолев Эверест длиной в три этажа, они заходят в квартиру, где их с порога приветствует мурлыканьем молочно-апельсиновый кот с пломбирным носом. –Привет, Суни, – Минхо становится маленьким, садясь на корточки и целуя пломбирный нос. Джисон протягивает ладонь, которую тут же с интересом обнюхивают. Суни позволяет коснуться себя, дружелюбно мурча, как капли дождя по листьям. –Дуни, я уверен, снова спит где-то в шкафу, – тараторит Минхо, избавляясь от малиновых сапог и чуть не приземляясь на голову, – а Дори, пакостник такой, очень любит жрать герань. Помой пока руки, я пойду проверю. Коротко кивнув, Джисон идёт по карамельному полу прямо в мокрых тапках, оглядываясь в поисках ванны. Клубничное мыло напитывает запахом руки и воздух, расползается по ладоням и дарит кусочек радости. Минхо возвращается уже без пальто, зато с таким же, как Суни, молочно-апельсиновым комочком, моргающим заспанными глазками и фыркающим мандариновым носом. Джисон осторожно протягивает руку и проводит ладонью по пушистой сонной голове, жмурясь. –Дуни такой лапочка, ну ты посмотри! А Дори всё-таки погрыз герань, – жалостливо причитает Минхо, прижимая к себе Дуни, как ребёнка. – Хочешь подержать? –Конечно, – загорается Джисон и осторожно загребает пушистого ребёнка себе в объятия. Тот, кажется, снова уснул. – А где Джек Лондон? –Ой, ты запомнил, – восхищённо хихикает Минхо, закрывая кошачьи изгибы губ мягкой ладонью. – Всё так же под диваном, пытается грызть обои. Джисон не задумывается о том, почему ящерица вдруг грызёт обои, и доверчиво идёт за Минхо, тайком целуя Дуни в шерстяной затылок. За окном всё так же плакал дождь, играя акапеллу на струнах железного стока. Дори при виде неожиданного гостя спрыгивает с подоконника, прячется под вешалкой с мокрым пальто и непонимающе хлопает глазами, донельзя похожими на глаза своего хозяина. Копчёная шёрстка настороженно вздыбивается, а острые зубки легонько кусают руку Минхо, пока тот пытается его вытащить. –Он не очень дружелюбный. Я подобрал его ещё малышом около подъезда, он лежал в завязанном пакете, поэтому всё ещё чурается всех и вся, – с перчинкой грусти объясняет Минхо и оставляет питомца в покое. – Будешь чай? Он с апельсиновой стружкой. –Буду, – коротко отвечает Джисон, осторожно садясь рядом с Дори, всё ещё держа на руках доверчиво сопящего Дуни, и пытается коснуться шёрстки цвета копчёной рыбки. Наверняка любит рыбные чипсы. Кот опасливо принюхивается, чуть пятится назад, но всё же коротко трётся белой щёчкой о ребро ладони. Джисон испускает восторженный вздох и радостно растягивает губы в улыбке. Взгляд переместился на письменный стол – на нём недопитая кружка чая с торчащей ложкой, бумажки, конфетные обёртки, кошачий шарик-гремелка, полимерный котик-антистресс и море, море таблеток в блестящих конвалютках. Внутри зародилась тревога.

♡

Вечер наполнился запахом апельсинового чая, шелестом дождя о стеклопакет, хрустом лимонного печенья, шуршанием обёрток шоколадных конфет и тихими смешками над озорными котами, такими же, какие прыгают у Минхо в глазах, переливаясь мармеладными боками. Глаза липли к Минхо, искрящемуся нежностью и простотой. От его взгляда становилось тепло, как от глотка чёрного чая с апельсиновой стружкой, спокойно, как от стука стеклянных осколков в окно, радостно, как от дрожащей мурлыканьем спинки кота под рукой. Его кожа сверкала золотистой бронзой. Такого оттенка Джисон не видел ни у кого. Странный, необычный, почти нездоровый. Джисон решил лишний раз не тешить любопытство, чтобы вдруг не показаться невежливым, и просто позволил тревоге грызть желудок челюстями божьих коровок. –Приходи ко мне, если тебе будет грустно, – говорит Минхо, укладывая голову ему на плечо. – Мама работает с самого утра до ночи, так что заглядывай в любое время. –Хорошо, – кивает Джисон, грея руки тёплой кружкой, и кладёт голову на каштановую макушку. Пушистая и тёплая, как кошачья шёрстка. Объятия мягкие и лёгкие, как апельсиновое облако. Минхо им пахнет.

♡

Необъяснимая тревога уже месяц вгрызается в лёгкие и сердце, прокусывает стенки пищевода и пускает корни в желудок. Небо не плачет, хоть и укрылось серой вуалью. Ощущение чего-то страшного надвигается волной цунами, снося всё на своём пути, в том числе и гудящую голову Джисона, чуть ли не каждый день бывающего в гостях у Минхо. Окончательно расклеившись, словно слепленная неумелыми детскими руками поделка из цветной бумаги, Джисон накидывает на домашнюю футболку жёлтую куртку и уверенно шагает к розовой пятиэтажке, островку спокойствия, родному уголку, усыпанному кошачьим пухом и мелкими, нежными поцелуями. Минхо открывает дверь с небольшой задержкой. Странно. Непривычно. Обычно Минхо открывает Джисону настолько быстро, будто всё время сторожил под дверью, ждал, прислушивался к коротким, гулким шагам. Сейчас же Джисон ждал почти десять минут. Когда дверь открылась, он не узнал своего Минхо. Это был кто-то другой, бледный, с болезненной зеленью на скуловых костях и вокруг сухих, прозрачно-синих губ. –Минхо, что с тобой? Ты заболел? – обеспокоенно подаётся вперёд Джисон, выпустив на свободу тревогу, но тут же оказывается в объятиях. Слабых, в то же время цепких, как будто прощальных. –Приболел немного, – хрипло отвечает Минхо, гулко сглатывая ком в горле. Кажется, вот-вот упадёт на подогнувшихся ногах и кошачий корм высыпется из карманов, покатится по полу с сухим стуком. – Давай посидим сегодня подольше? –Хорошо, – отвечает Джисон, не прекращая дрожать от божьих коровок в желудке. Дверь в одну из комнат приоткрылась, и в коридоре появилась женщина, точная копия Минхо. –Здравствуйте, – пытается поклониться Джисон, всё ещё стиснутый в дрожащих объятиях. –Привет, Джисон, – вымученно улыбается мама Минхо. – Наконец-то смогла увидеть тебя, а то мне Хо про тебя все уши прожужжал. –Ма-ам, – тянет Минхо, очевидно смущённый. –Эх ты, – бросает ему в ответ женщина, махнув рукой. – Ты уже?.. –Нет! – чуть не вскрикивает Минхо, вытягивается в струнку и отпускает Джисона. Оборачивается к маме, слегка шатаясь, и что-то показывает. Та мрачнеет и идёт на кухню. –Будете чай? – спрашивает она, и парни одновременно кричат ей согласное "Да!" Пока ветер за окном игрался с сухими листьями, вся семья, в том числе и коты, собрались на кухне. Под батареей грелся уют, на холодильнике спало спокойствие, под столом таилось беспокойство. Джисон ютился в апельсиновых объятьях и глотал зелёный чай, пытаясь смыть с языка неприятно-липкие вопросы. –Меня уволили вчера, – вдруг говорит женщина, закрывая чёлкой краснеющие глаза. Джисон принимает эти слова за что-то страшное, глядя на потемневшее лицо его кошачьего счастья. –То есть, мы остаёмся без денег?.. – спрашивает Минхо. Его голос наполнен непонятным Джисону страхом и отчаянием, безысходностью и дрожью. –Да, Минхо. Прости меня, – женщина еле сдерживала слёзы: дрожащий голос выдавал с потрохами. –Ты не виновата, мам, – печально говорит Минхо, непроизвольно стискивая ладонь Джисона до колючей боли. Джисон терпит, внимательными глазами следит за фразами, как за мячиком, предчувствуя беду. –Джисон, – обращается неожиданно женщина. –Да? – Джисон напрягается, чувствует, как под кожей бегает электрический ток. –Ты любишь Минхо? Глаза распахиваются и обращаются на Минхо с немым вопросом: "Ты ей сказал?" "Сказал", – отвечают мягкие глаза, в которых спали уставшие мармеладные коты со вкусом колы. –Люблю, – с запинкой отвечает Джисон, чуть не давясь лишним воздухом. –И будешь любить его? – та со всей серьёзностью продолжает странную церемонию. –Вечность, – шепчет Джисон, почему-то чувствуя на глазах слёзные крошки. Женщина роняет слезу и шепчет тихое: –Спасибо тебе, Джисон. Прощаясь с Минхо и задыхаясь в сжимающих грудную клетку объятиях, утопая в по-новому вязком, торопливо-бешеном поцелуе, Джисон не смог сдержать слёз. –Мы же встретимся ещё? – шепнул Джисон, цепляясь за остатки реальности. –Встретимся, – прошептал Минхо, стараясь сдержать трясущиеся плечи. – Мы обязательно встретимся. Когда пойдёт дождь, помнишь? –Помню...

♡

Шли месяцы. Джисон всё так же любил слушать, как стеклянные капли стучатся в окно, любил гулять под острыми кусочками воды, омываться святыми слезами, ловить тёплой кожей холодные колкие поцелуи под старые песни в таких же старых наушниках, уже умирающих, даже укутанные зелёной изолентой и непослушным скотчем, встряхиваться от нежной сырости и впитывать лёгкими живительный воздух, пока люди-тени, застигнутые врасплох, глупо прячутся под серыми зонтами и дешёвыми книгами. Но кое-что в корне изменилось. Джисон больше не радовался. Не смеялся в лицо призрачным прохожим, прячущимся от дождя. Он тихо плакал вместе с природой, роняя на бензиновые зеркала такие же стеклянные осколки. Забывался, ожесточённо искал глазами знакомую каштановую макушку, рыскал по улицам, высматривая кислотно-розовые, девчачье-малиновые сапоги и, опомнившись, ложился на бесчувственный асфальт, желая растаять и просочиться в одно их зеркал, где, возможно, увидит Минхо. Он говорил с ним, вглядываясь в рыдающее небо, и медленно умирал. Из его памяти с выжженным на подкорке изображением глаз, в которых танцевали мармеладные коты со вкусом колы, никогда не исчезнет тот день, когда Джисон, блуждая по зеркальным от луж улицам, не встретился с Минхо. Берцы встревоженно гремели, потемневшая цепочка на джинсах предупреждающе звенела, пока Джисон летел над водой к розовой пятиэтажке, как чайки из-под тяжёлых подошв. Возле подъезда, бумажного от объявлений, царило что-то страшное. Машины скорой и полиции, кучка соседей, гудящая на скамейке, всколыхнули кислотно-острую тревогу, вспыхнувшую шаровой молнией, пробудили божьих коровок, ненасытно грызущих желудок, заставили пулей влететь в приоткрытую дверь и наткнуться на маму Минхо, кулаками сжимавшую глаза в красных разводах. Пыталась высушить слёзы. –Почки отказали. После этих слов в ушах что-то лопнуло, как и в сердце. Мы обязательно встретимся. Когда пойдёт дождь, помнишь? Он оставил после себя кофейное пальто на два размера больше, кислотно-розовые резиновые сапоги, горы пустых и полных таблетных конвалюток, перманентные ожоги от поцелуев на щеках, губах и скуловых костях, Джека Лондона с волнистыми от влаги страницами, пахнущими кошачьим кормом, зелёную ящерицу и три своих воплощения: Суни – уют, Дуни – спокойствие и Дори – тревогу. –Помню, – шепнул Джисон плачущему небу, жмурясь от солёной морской воды. Это не слёзы – всего лишь дождь. Дождь шёл, идёт и ещё много раз будет идти. А Минхо больше не придёт. Минхо больше нет.