cliché

тоге всегда хотелось фотографировать юту. с самого начала, когда оккоцу впервые устремил свой взгляд в его сторону и открыл свои глаза целиком застеленные, словно одеялом густого тумана, что скрывает пробивающиеся лучи ночного света луны, отблеск которых создавал невероятный блик на спокойной водной глади ледовитого океана, желание было лишь одно - запечатлеть в памяти и вспоминать каждый раз, дабы закрыть этой невероятной картиной сквозную дыру в своей душе, как люди делают это с отверстием в стене. когда они проводили вместе время - инумаки вечно фотографировался с ним, и для того, чтобы этот момент навсегда остался в галерее телефона, чтобы никогда не вылетал из головы, и для того, чтобы рассматривать резкие, но одновременно невероятно мягкие черты лица оккоцу, когда он не рядом хотелось фотографировать юту всегда. когда взор дневного солнца падал на него и даровало лучи свои, что пробирались далеко-далеко в глубины его лёгких, спокойных волн - глаза парня блестели ярче обычного. хотелось, чтобы они были его фонарём и освещали дорогу вперёд. далёкую дорогу вперёд, возможно туда, где нет магии и суеты в мире шаманов, в которую они с ютой идут вместе. фотографировать, в особенности когда на его лице сияла редкая, искренняя улыбка не скованная кандалами смущения, не сцепленная наручниками стресса или тревожности, когда он чувствовал себя абсолютно спокойно, когда волнующиеся воды становились такими тихими, что ни звука от них не доносилось, казалось, что наступишь на поверхность и с лёгкостью пройдёшь дальше. но, разумеется, желание бороться с волнами было сильнее. забирать частичку оккоцу с собой, хотелось забрать маленькое его изображение и положить в карман, так чтобы тот был вместе с ним всегда, чтобы тепло холодного тела пробиралось под кожу и заполняло собой все пространство. это желание усилилось лишь тогда, когда он рассказал, что уезжает на год. усилилось, да так, что казалось, будто скоро переполнит все тело и вырвется наружу, от того, что оно слишком маленькое. триста шестьдесят пять дней восемь тысяч шестьдесят часов - каждый из которого - новый снимок. раньше казалось, что одного взгляда на юту недостаточно, сейчас кажется, что лишь одно стремительное тревожное падение его взгляда является чем-то невозможным, чем-то, что невозможно исполнить. новый сезон - мог бы быть новый снимок. снимок, на котором юта так ребячески, но счастливо играется с золотыми листьями осени, на котором он падает в гору листьев и хватает руку тоге, чтобы тот упал вместе с ним, прекратил фотографировать и смеяться. снимок, на котором хлопья снега так красиво падают на ресницы его. на котором тусклый уличный фонарь - единственное освещение, благодаря которому хоть что-то разглядеть возможно. как красиво дополняла бы его профиль в социальной сети фотография из кофейни, где оккоцу с стаканчиком карамельного капучино, благодаря которому поцелованные морозом костяшки наконец разогрелись. снимок, на котором юта зачарованно глядит на расцвет сакуры, словно недавно пришёл на этот свет и впервые глядит на розовые цветочки. и наконец снимок, на котором обгорелые щеки юты лишь подчеркивают красоту глаз его. юте достаточно получаса на солнце и кожа его приобретёт оттенок по-розовее, несколько часов и он сгорит. такие мелкие факты, но в памяти все остаются, въедаются юта не исчез, он по-прежнему на связи и присылает фотографии. фотографии, с каждой новой которой его невероятно нежный, мягкий взгляд тяжелеет, синяки под глазами становятся ярче, а сам юта - суровее, от чего хочется достать его обратно, даже так, из телефона. только посмотришь - боль эхом пещерным распевается самой противной мелодией. этот год тянулся так невероятно долго, что когда прошёл - поверить трудно было. оккоцу вернулся. вернулся вместе с удушающей паникой и болью, с тем, чего быть не должно быть. вернулся, а его взгляд заштормил при виде тоге, наполнился чувством вины и таким шоком, будто в тот момент руки лишился он сам. эти глаза инумаки запомнит навсегда без их изображения на фотографии, взглянув лишь единственный раз исподлобья.