Свет твоего окна

В магазине косметики Олежа чувствует себя почти что вором. Он пытается занять как можно меньше места, мечтает стать никому не видимым призраком и пугается каждого случайного взгляда от продавцов-консультантов. Да, формально, Олежа не делает ничего противозаконно, но, кладя перед кассиршей тональник, он чувствует себя каким-то преступником. В туалете, как обычно, темно и пусто. В зеркале отражается всё тот же Олежа, что и раньше: всё так же спутанные волосы, тот же усталый взгляд, те же мешки под глазами. Это Олежу не очень волнует, а вот вылезшие будто из ниоткуда коричневые пятнышки на щеках — вполне. Нет, конечно, он и сам виноват — всё время подготовки сидел за столом, под светом лампы, а потом весь день провёл под открытым небом, совсем позабыв, что кожа у него тонкая, чувствительная и всегда легко покрывалась веснушками. В детстве это умиляло, но на лице второкурсника они смотрятся скорее нелепо. Вздохнув, Олежа мажет по лицу тонкой и немного влажной кисточкой. Сейчас нет причин бояться, как его будут называть все окружающие — хоть клоуном, хоть пидором — за исключением одного конкретного человека. Антон назначил встречу у себя на квартире, и это значит, что весь вечер они вдвоём будут обсуждать митинги, речи, оппозицию и прочие вещи, связанные с Дипломатором. Олежа любит такие вечера — не может не любить моменты наедине с человеком, которого любит — но сейчас это значит, что и у Антона будет больше шансов увидеть несуразность Олежи. Парень в зеркале выглядит нелепо и немного неестественно. Олежа немного ошибся в цвете, из-за чего щеки кажутся более живыми, чем всё остальное. Звонящий будильник выключается со вздохом — времени на исправление больше нет. Остаётся лишь надеяться, что Антон не обратит внимания на это несоответствие, как не замечает у себя на кухне розовую посуду. Дверь в квартиру Антона, как обычно, открывается после первого же звонка. С ключами, наверное, было бы проще, но тут уже отказался сам Олежа, объяснив тем, что может их потерять. Ключи от квартиры он не терял отродясь, но не мог же он сказать: «Не давай мне надежду, что можешь быть моим парнем». Олежа проходит внутрь, привычно улыбнувшись Антону и получив не менее привычную улыбку в ответ. График у героя города на ближайшее время довольно свободный, так что разговаривают они спокойно и неспешно, оставляя Олеже возможность незаметно любоваться своим собеседником. Кожа у Антона чистая, свежая, дышащая. Не то, что у Олежи — со следами не прошедших до конца подростковых прыщей, с вышедшими от яркого солнца веснушками, с множеством мелких шрамов. Олежа почти ненавидит каждый из них. И проблема не сколько в самом рубцевании ткани, сколько в том, что за этим стоит. У Антона ведь что не шрам, то история, он рассказывал. На плече — укус служебной собаки из самого детства. На ребре — после аварии. У Олежи таких историй нет. «Я слишком долго срывал зажившую корочку с раны, пока та не стала шрамом», «Папа говорил, что это после того, как я в детстве опрокинул на себя кружку чая», «Я пытался избавиться от прыщей — ну, можно сказать, результат есть». Антон поворачивается и смотрит на Олежу едва ли не влюбленно. Разговор постепенно переходит на более личные темы, и Олежа допускает ошибку — расслабляется и позволяет себе не следить за расположением света. Понимает он это слишком поздно — лишь когда Антон неожиданно хмурится и слегка наклоняет голову вбок. — Это что… тональный крем? Олежа вздрагивает и отводит взгляд. — Н-нет, это не… Замолкает, не зная, как продолжить. Это не то, что ты подумал? Это не тональник? Это не имеет значения? Антон хмурится ещё сильнее и вздыхает. — Если тебя снова били… — спокойно произносит он, и подобная уверенность в себе пугает лучше любых угроз. Должна пугать — но Олежа чувствует лишь спокойствие. Антон не хочет причинить ему зла, лишь защитить, и поэтому, проглотив первую мысль о том, что справится и сам, Олежа позволяет себе короткий смешок и говорит: — Нет, что ты. Всё в порядке, правда. Антон, всё так же хмурясь, подходит к тумбе и достаёт что-то из ящика; Олежа молча наблюдает. — Где же… а, вот, — тихо бормочет герой города, доставая упаковку влажных салфеток. А потом он поворачивается к Олеже и мягко произносит. — Если надо какой-нибудь синяк замазать, мог бы просто попросить у меня. Олежа улыбается краешком губ. Просить у Антона тональник глупо сразу по двум причинам: во-первых, в отличие от тёплого и даже немного золотистого лица Антона, у Олежи кожа бледная, как у вампира. А во-вторых, именно от Антона ему и нужно было скрыть веснушки — жаль только, что не получилось. Олежа чувствует холод влажной салфетки на щеке и закрывает глаза. Не вышло из него трагического героя, не вышло, раз единственный зритель видит плохой грим и неумелую игру. Но, с другой стороны, может, так будет только лучше? Антон поймёт, какой Олежа трус и обманщик, и не будет бередить душу надеждой на лучшее. — Это… веснушки? Олежу всегда забавлял этот контраст — Дипломатор обычно говорил много и уверенно, а Антон чаще молчал и легко позволял себя перебить. Но сейчас в ответ сказать нечего, остаётся лишь закрыть глаза и попытаться отвернуться. Олежа слышит вздох — какой-то облегчённый и радостный. А потом щеки касаются губами — мягко, аккуратно и нежно. Олежа был мерзлявым, сколько он себя помнил. Кутался в тёплые куртки с начала октября, обожал свою серую худи и почти не носил футболки. Но в этот момент он чувствует тепло. Антон не останавливается, лишь продолжает прикасаться губами к каждой веснушке. Олежа хочет, чтобы он не останавливался. Олежа боится, что он не остановится. — Антон, я… — Тебе не нравится? — уточняет Антон, а Олежа отводит взгляд. — Олег? Скажи, если что-то не так. — Мне нравится, я… — смущается Олежа. — Я просто не… Слов не находится. Да и что ему говорить? Что он никакой не Олег, а Олежа? Что он совсем не заслуживает находиться рядом с Антоном? Что целоваться и обниматься ему хочется, но всё более серьёзное противно и мерзко? Недоумение в золотистых глазах Антона медленно сменяется нежностью. — Если ты не готов сейчас к… чему-то большему, я буду ждать столько, сколько тебе надо. «До моей смерти, видимо», — мелькает почти привычная мысль в голове у Олежи. Но он отбрасывает её в сторону — если сейчас Антон почему-то воплощает его мечты в реальность, то самым обидным было бы упустить свой шанс из-за собственных комплексов. Даже если в основе этой мечты — обман и недомолвки, Олежа неуверенно приближается и обнимает Антона так крепко, будто он сейчас рассыпется на искры света. Прижимаясь щекой к щеке и ощущая всей площадью соприкосновения тепло чужой кожи, Олежа боится проснуться в своей общаге в полном одиночестве. Боится — и поэтому прижимается чуть сильнее. У Олежи множество проблем и ничего, что он может предложить взамен. Но Антон улыбается так, словно готов любить и так: со всеми шрамами, с синеватой кожей, с нелепыми веснушками и отвращением к сексу. Антон мягко прижимается губами к покрасневшей, судя по ощущению тепла, щеке и заставляет верить в реальность происходящего. Олежа может поклясться, что в местах поцелуев его кожа горит.