Штиль

      

Я не знал, как однажды погибну, но всё же понял:

      Когда он оказался на её пороге потрёпанным, как дворовая псина, с подбитым глазом и окровавленной из-за разбитого носа рожей, без желания утолить животную потребность и вытрахать её, вжимая в старенький диван, Соня поняла: сегодня без шторма. Штиль.        — Почему не у Морозовой? — она скрестила руки на груди, оглядывая Пятифана с пусть и беззлобной, но насмешкой в зелёных глазах. Он пробурчал что-то недовольное, однако из всей массы неясных слов Соня, отошедшая в сторону, чтобы нежданный гость мог войти и не стоял на пороге, услышала лишь едкое и гортанное:        — Не выёбывайся.       Любая другая бы, оскорбившись, уже закрыла дверь и была бы абсолютно права, но Соня этого не сделала. Иногда ей казалось, что она знает местного хулигана даже лучше его закадычного друга с любимой девушкой на пару, и сейчас, имея нехилый багаж опыта в общении с ним, она чётко осознавала: волчонка оттаскали за загривок. Очень грубо и очень больно оттаскали.       Больше они не говорили вплоть до момента обработки боевых ран. Рома, всё это время со стойкостью солдата выдерживающий манипуляции девушки над своим лицом, дёрнул головой назад, когда Меркулова стала запихивать в ноздри кусочки ваты. Ощущения были малость не шоколадные и Пятифанов, пусть и был уже взрослым лбом, старался всеми силами их избежать. Он вообще ни врачей, ни лечения никакого не любил. Сам отмахивался, говоря, что заживёт и без лишней мишуры, Петров же называл это заумным «психологическая травма», ссылаясь на какую-то неприятную ситуацию из детства, связанную с походом в больницу.       Рома вообще считал, что никаких травм у него нет. Психологических уж тем более.       Психологическая травма. Даже звучит, как отмазка для соплежуев, только и способных на то, чтобы прятаться под мамкиной юбкой. Он, Рома, таким не был. Похожий на переплетение пяти изотопов, титан образующих, он мог и выгрызал себе авторитет, шёл по головам, если нужно было. Травмы просто-напросто не вписывались в его личину.       Но что-то внутри напряглось, натянулось гитарной струной и с оглушительным звуком лопнуло, когда Соня, складывающая содержимое домашней аптечки, спросила такое простое:        — Это кто тебя так?       Крепкие плечи непроизвольно дёрнулись.       Он не хотел отвечать, будто бы любой поворот языка в этой ситуации, любой невнятный звук могли запустить сигнальную ракету с красноречивым «пиздец» в сознании. Безо всякой шутки парню временами казалось, что чердак начинал подтекать, стоило лишь буквам «о», «т», «е», «ц» сложиться в такое отвратительное, мерзкое, абсолютно непроизносимое…        — Отец, — или всё же произносимое?       В тишине хуже всего. Она, раззявив бездонную пасть, хотела проглотить и даже не потратила бы своих сил на то, чтобы пережевать как следует.       Постоянная тревога, возникающая при виде опустевших бутылок пойла, что стояли около ножки стола на кухне, воспринималась как что-то нормальное. Сознание, перемолотое в кашу из страха, сожаления, слепой ненависти и кроваво-красных потрохов, в такие моменты подкидывало возможные варианты того, чья маска сегодня на Рому будет натянута.       Погибший сослуживец, которого батяня не смог спасти? Дух, который чуть не прострелил Пятифанову-старшему башку? Крыса, что чуть не перерезала ему глотку там, в холодных стенах неприветливой к людям зоны?       Алкоголь вперемешку с ПТСР, асоциальным образом жизни и периодическими провалами в памяти творили чудеса. Хулиган не мог выстроить какой-то взаимосвязи между отцовскими галлюнами, но знал одно: пиздить в любом случае будут. Именно что пиздить — не бить.       Рома уже давно не стоял столбом и не плакал. Отвечал ударом на удар, матом на мат. Два человека — отец и сын — по сути самые близкие, рвали друг друга чуть ли не в клочья, катались по тесной кухне яростным клубком, силясь если не удушить, то пустить первую кровь.       Один пытался защититься, второй — избавиться от призраков прошлого весьма нестандартным способом.        — Иди сюда, — тонкая рука, обнявшая Пятифана за плечо, резким рывком выдернула из мыслительной круговерти. Парню показалось, что запах кофе и сигарет пробрался в слизистую носа даже сейчас, когда ноздри были закупорены ватными тампонами. Он поморщился, ощутив почти нежное прикосновение к макушке. — Почему Тихонову не скажешь?        — Что я, ёбу дал, что ли?       Хулиган нахмурил кустистые брови, предпринял попытку выбраться из хилых тисков, заелозив прямиком по дивану. Рома мог без малейших усилий оттолкнуть девчонку, был выше, крепче и сильнее, но всё его собачье существо упрямо тянулось под ласковую женскую ладонь, что ерошила жёсткие волосы на макушке, вынудив юношу склонить голову. Будь у него реальный хвост, он бы обязательно им завилял, затем заскулил и лёг бы, вытягиваясь и подставляя брюхо. Позорная преданность.       От волка или Цербера в образе Пятифанова-младшего одна показушная мишура, которую Меркулова уверенно сканировала и считывала. Она видела не того, кем он хотел казаться, а того, кем был.       В полнейшей тишине девушка улеглась на спину, потянула волчонка за собой. Пятифан что-то недовольно проворчал, умещая дурную башку на солнечном сплетении девчонки, и макушкой упёрся прямо под подбородок. Крепкая рука со сбитыми костяшками уместилась на мерно вздымающемся боку Софы, пуская по коже табун скачущих, подобно блохам, мурашек.       Здесь, в небольшой гостиной на стареньком диване, который был накрыт забавным узорчатым покрывалом и где двоим было невероятно тесно, уходили тревоги. Внутренние звери не рвались с цепей и не щёлкали огромными клыками, а их зенки, похожие на фары машин, не слепили и не бросали в иррациональную, но сильную дрожь. Роме, с каким-то особым удовольствием водившему кончиками огрубевших пальцев по оголённой полоске кожи между задравшейся футболкой и домашними штанами Сони, казалось, что он вполне мог уснуть. Проспать до самого утра, не подскакивая из-за кошмаров, что дробили воспалённый мозг в мелкую крошку.       Приручила и обуздала, думал он, посматривая украдкой на расслабленную Софу, что ласковыми пальцами гладила темечко, медленно спускалась к затылку и возвращалась обратно. Хулигана приятно томило. Ощущение слабости во всём теле отдалённо напоминало разморенное состояние после хорошей бани. Его будто бы обволакивали тёплыми солнечными лучами, а сердце обливали мёдом.       В тяжёлой голове сладко и сонливо.        — Херню твою с носа вытащить хочу, зудит, — он говорил вполголоса, едва ли не тихо, и от приятной тягучести тембра внутри всё замирало. Соня не поддалась:        — Терпи. Голову не задирай.       С ней долго не поспоришь. Нет, Рома мог бы поспорить и с самим Ельциным, если было бы нужно, но в данный момент он не находил на колыхание воздуха ни сил, ни желания. Вместо этого Пятифанов подтянулся чуть выше, перевернулся на бок и уложил голову так близко к Меркуловой, что кудрявые тёмные волосы, собранные в низкий хвост, щекотали лицо. Горячее дыхание опаляло щёку. На пару сантиметров ближе — и можно мазнуть по ней губами.        — Сдвинься, — внезапно попросила потребовала Соня, понимая, что деваться ей некуда: с одной стороны спинка дивана, с другой — обнаглевший Ромарио. Даже с затёкшей спины не перевернуться — обязательно его заденешь.        — Не хочу, — и правда обнаглевший!        — Пятифанов… — раздражение так и сквозило в голосе, а у Ромы на волчьей морде нарисовалась не улыбка — плотоядный хищнический оскал. Вывести Софку из себя — святое дело. — Если ты, твою мать, не перевернёшься обратно на живот или не сдвинешься, я тебя спихну на пол, честное слово!       Соня знала, чем всё это кончится. Слюнявыми поцелуями, крепкими руками, оглаживающими тело под растянутой домашней футболкой, глухими стонами. Она не хотела. Не было никакого настроения и желания, а Пятифану сейчас вообще должно быть не до этого, но что за бред? Уж Меркулова-то знала: потрахаться волчара смог бы даже с пулевым ранением, что уж говорить про разбитый — хорошо, что не сломанный — нос? Это так, смущающая деталь. Не больше.        — А это я всё-таки вытащу, — скосив усталые глаза в его сторону, девушка увидела, как окровавленная вата отправилась в карман штанов.        — Рома, блять… — ну что ещё она могла сказать?       У них, видимо, упрямство было чертой семейной. Сонька жила в деревне больше полугода, Ромкиного отца видела всего пару раз — он брёл к ларьку за сигаретами — и знала плохо, но рассказов хулигана оказалось достаточно, чтобы составить определённый портрет. Меркулова могла и ошибаться, но всё же считала, что Ромка на своего батяню похож.       Главное об этом не сболтнуть. Не сильно ей хотелось натолкнуться на острый, как бритва, взгляд холодных глаз.       Уж про что, а про схожесть с папаней-алконавтом — даже внешнюю — Рома не был готов слушать. Ему претила сама мысль о чём-то подобном, даже выводила из себя. Он не хотел этого признавать, но боялся. Боялся стать таким же.       Пятифанов нутром чуял, что его существование находится где-то на лезвии ножа. Один неверный шаг — и он опустится на самое социальное дно, оставшись без всего. Без друзей-товарищей, Полины и пусть временами надоедливой, но на самом деле такой нужной Соньки.       Меркулова же как подушка безопасности работала. Рома чётко знал, что в таком состоянии до Морозовой близко не сунется, чтобы лишнего шума не поднимать, но пойдёт к другой девчонке — с чёрными кудрявыми волосами и зелёными глазами. Эта девчонка примет, обработает раны и не будет задавать лишних вопросов.        — Ты есть хочешь? — позаботится ещё, как вторая мамка.        — Не, — хулиган махнул широкой рукой и зевнул, сморщившись от болевого импульса, что прошёлся по лицу, — не хочу. Ты?        — Я ради приличия спросила, — она пожала плечами. — Ты, вроде как, гость. Не дело тебя на голодный желудок отпускать.       Рома засмеялся: хрипло и чуть надрывно. Гость из него был как из Бяши балерина, а из Тохи местный решала. Он зашёл к ней бесцеремонно и резко, осыпал неприятным «не выёбывайся» и вынудил крутиться вокруг себя-хорошего юлой. Слишком много наглости. Если признаваться и быть совсем откровенным, Пятифанов бы себе рожу набил, а Соня отнеслась спокойно.       И отнюдь не потому, что была бесхребетной и слабой — с точностью наоборот. Жалела.       Хулиган эту жалость чувствовал, ненавидел и был вынужден с ней мириться. Ему не хотелось терять последнее спокойное пристанище.        — Не дёргайся, — Рома всё же сел, повернулся к лежащей на диване девушке спиной. — Ел уже, не оголодаю.       Соня, буравящая спину глазами-безднами, кожей чувствовала, что ей вешали на уши лапшу и не краснели. Она знала этого шалопая не один день и прекрасно понимала, что у него с самого утра во рту ни крошки. Однако это знание не заставило Меркулову подскочить и побежать к холодильнику. Слишком уж пригрелась она на стареньком, но таком удобном диванчике. Ещё и компания была, чего уж тут скрывать, приятная. Да и когда ей вновь представится возможность увидеть местного проныру, что точно так же, как она, спокойно сидит на одном месте и никуда не дёргается?       Рома — человек движения. Дикого и необузданного, сильного, похожего на ураган. Соне очень часто хотелось схватить его за руку, дёрнуть и пригвоздить куда-нибудь, чтобы успокоился и оценил свои действия со стороны. Но это же, святые угодники, Пятифан. О какой спокойной оценке могла идти речь?        — У тебя тётка где пропадает? — он посмотрел на неё через плечо глазами потухшими, словно потерял всякий интерес. На самом деле осознание того, что рано или поздно придётся возвращаться в недры их общего с папашей жилища — родным его язык не поворачивался назвать — сильно давило на мозги. Рома противился эмоционально и физически, внутренне и внешне, всеми фибрами своей подгнившей души.        — В городе, — а она всё лежала и лежала, совсем не собираясь двигаться. Пятифанов ей даже завидовал.       Это не она пришла к нему, а он приполз к ней подбитой шавкой. Это не ей уходить — ему ползти обратно. Отвратительно.        — Мелкую проведать решила?        — Не напоминай.       Время шло, а кое-что было неизменным: реакция Софы на сестру-инвалида. Рана размером с чёрную дыру упорно гноилась где-то в сердце и не хотела заживать. Для девушки эта тема — вечная боль и непреодолимый страх, подгоняющий очень простое, но убивающее изнутри осознание: беги сколько хочешь, а она останется с тобой. Потому что родители и тётя не вечные, других родственников на горизонте не наблюдалось, а малую тащить на себе надо. Тянуть, как мешок цемента.       Соня ненавидела себя — за то, что действительно плохая сестра. Сестра, которая не готова положить свою жизнь в одну кровать с вечным овощем, сестра, которая не испытывала ни любви, ни даже подобия привязанности; Соня не могла простить родителей — за то, что решили оставить этого ребёнка, за то, что резко и очень болезненно сместили вектор на ту, что никогда не скажет ни «мама», ни «папа». Потому что обречена.       Соня тоже обречена.        — Успокойся, — девушка дёрнулась, стоило ей лишь сесть. Крепкие пацанские руки сомкнули её в тесных — до хруста костей — объятиях.       Она не привыкла к такому от Ромы. На прикосновения тот был не скуп разве что во время интима, а тут… Будто сломался. Треснул напополам хрупкой веточкой, пошёл по швам и поддался мимолётному, но очень нужному сейчас порыву. Диалог ни о чём и обо всём, диван, что стал местом откровения для обоих, общий штиль с ноткой приближающегося шторма — это сблизило. Получилось так, как надо: честно и правильно.       А у Ромы объятия были и правда медвежьи. Соня, вжатая в него боком, даже двинуться толком не могла, зато чувствовала, что он горячий, как печка и дыхание его рваное, с присвистом. Сейчас по-особенному ощущались мелочи, что приелись во время прелюдий и секса, и на которые внимание уже не обращалось. Ведомая неясным, но настойчивым порывом, Софа вытянула руку и коснулась его плеча. Даже через ткань футболки — которую нужно бы выстирать от засохшей крови — чувствовалось, как мелко потряхивало парня, о чём на глаз и не скажешь.       Она не могла знать точно, какую войну Пятифанов вёл с самим собой, похожа она на Первую мировую, Вьетнам или один из чеченских конфликтов, но искренне желала ему победы.       Рома достаточно сильный, чтобы справиться, достаточно решительный, чтобы завязать своим тревогам и страхам колумбийский галстук.       И достаточно наглый, чтобы залезть руками под одежду. Меркулова снова дрогнула, но противиться не стала. Успокаивающие поглаживания спины, боков и рёбер вводили чуть ли не в транс, заставляли отпустить навязчивые и неприятные мысли. Всегда можно будет отстраниться, попросить прекратить или уйти.       Но точно не тогда, когда он целовался так.       Без попыток облапать или просунуть ладонь между ног, без болезненных укусов и синяков, без тихих, дразнящих сознание вздохов. Непривычно и неловко, в какой-то степени не слишком умело, но не менее чувственно. Соня, ладонями скользнув от мальчишеской груди к шее и прижавшись к нему доверчиво, попытку в разнообразие оценила. Не каждый день от него дождёшься чего-то подобного.       Не каждый раз внутренний зверь даёт возможность встать у руля.       Широкая ладонь скользнула по спине вверх, прошлась по линии позвонков и зарылась в копну мягких волос. Рома на ощупь нашёл резинку, потянул вниз. Он запустил пальцы в кудрявую шевелюру, вынуждая Меркулову в очередной раз потянуться к нему почти просяще.       Оба не были большими любителями нежности и ласковости, но в данный момент любое неосторожное слово, действие или даже взгляд могли разрушить хлипкие стены спокойствия и взаимного доверия. Ведь это сложно, правда сложно — приручить дикое животное, заставить его поведать о своих звериных переживаниях, а затем положить собственную голову ему в пасть.       Решай, мол, откусишь или ещё похожу.       Волк не откусил и покорно вывернулся голым боком сам.        — Ну хватит, хватит, — Соня отстранилась первой, улыбнулась добро, но по-лисьи хитро и насмешливо. — Сильно прыткий ты для раненого.        — А ты чё, во мне сомневаешься?

***

      Ещё никогда фраза «хорошего понемножку» не носила для Ромы настолько печальный оттенок. Едва стоило выйти за порог в темноту улицы, как бережно заштопанная рана вскрылась, стала кровоточить и ныть. Пятифан мгновенно закурил, будто это как-то могло спасти его от неприятного комка чувств где-то под рёбрами, и неспешно двинулся вперёд.       Настало время возвращаться домой.       Брови сами свелись к переносице, а ноги, пусть и налились свинцом нежелания, по-прежнему шли по знакомой тропинке. Спокойствие закончилось, а Рома чувствовал: внутренний синоптик, сука всевидящая, обещал бурю.       Дело за малым: пережить её.       

Мой хребет переломит вес собственной головы.