Искренность в вине

Пьяный Цзян Ваньинь — это страшно. Иногда он грозен, гневен, способен испепелить взглядом, а ядом своих слов, несдержанной грубостью — обидеть на всю жизнь. В тандеме с алкоголем его минусы, его личные грехи могут разрастись во множество раз. Он жесток. Может бить, кричать без повода. Он может вредничать, если его что-то не устроит, устроить самую настоящую истерику, ворчать и даже показно дуть губы от обиды, словно дитя. У него отвратительный характер, вытерпеть который совсем непросто. Пьяный Цзян Ваньинь — это ярко. Он может громко заливисто смеяться даже над глупостями, может увлечься чем угодно, сорваться и пойти творить безрассудство и не пожалеет об этом. Может открыть своё сердце и позволить себе любить так отчаянно сильно, словно вот-вот расстанется с жизнью. Он настоящий, такой, какой есть на самом деле — юнец, скрытый за жестокой маской взрослого. Раскрыть эту его сторону совсем непросто. Пьяный Цзян Ваньинь — прекрасен. Так, что внутри всё переворачивается, зубы сводит и трудно держать себя в руках. Он сексуален. Настолько, что, лишь взглянув на изгибы его стройного тела, можно возжелать. Но когда он, встретив своего гостя, вальяжно устраивается на лотосовом троне, закидывает длинные ноги на подлокотник, да так, что верхние одежды соскальзывают с обнажённых бёдер, неприкрыто намекая... В спине прогибается с кошачьей грацией, откидывает голову назад, чтобы прямо из горла глотнуть вина, да так, что оно тонкой струйкой по щеке стекает. А взгляд настолько развратный, что даже в глаза его смотреть — уже бесстыдство высшего уровня... Это слишком. Только вот рядом с ним человек, который и слова такого не знает — «бесстыдство». Он ведёт ладонью от стопы по изящной щиколотке, крепкой голени, красивому упругому бедру и, оставив в укромном уголочке поцелуй, поднимает взгляд потемневших серых глаз на Цзян Чэна. Облизывается, словно видит перед собой изысканный десерт, и, плавно подавшись к лицу, льнёт губами к щеке, собирая драгоценные капли терпкого и ароматного креплёного вина, которого ему сегодня не дали испробовать. Ваньинь тихо смеётся. Действия любовника приятны, и потому тот волен действовать, как заблагорассудится. Ваньинь целует желанные губы, но коротко, и кусается, проявляя непокорность. За это его кусают в ответ и, оттянув голову за волосы, заставляя прогнуться ещё сильнее, впиваются в шею поцелуями-укусами, оставляющими красно-фиолетовые «цветы» на светлой коже. С губ Цзян Чэна срываются то томные вздохи, то злое шипение. — Тут больно, я так не хочу. Ищи другое! — Другое? — усмешка. — Попроси получше. — И оставляет метку в одном из самых чувствительных мест на шее, довольствуясь отчаянным стоном в ответ. — Ну уж нет, ласкай там, где я захочу! Как я сказал, так и будет. — Ты так уверен? — Бедро Цзян Чэна до боли сжимают тонкие длинные пальцы, оставляя следы. Он шипит вновь и с силой бьёт по бледной руке, а ответом ему — смех. — Вот дал бы мне выпить, и я был бы нежнее. Жадный поцелуй в губы, словно попытка вкусить вина хотя бы так, буквально вылизав чужой рот. — Не дождёшься, оно всё моё, — шепчет Ваньинь перед тем как пылко ответить, сгорая от неумолимо растущего желания. От выпитого кружит голову, а сердце бьётся так часто, словно из груди вот-вот выскочит. Душу и тело мучало предвкушение большего. Ловкие руки любовника легко находят все его чувствительные места даже сквозь ткань верхних одежд, которые, впрочем, почти тело и не скрывали. Пока, наконец, пальцы не касаются возбуждённого члена. Движения лёгкие, лишь дразнящие, выводящие из себя, от которых с губ Цзян Чэна срываются стоны, не такие громкие, как он мог бы, но всё же совершенно бесстыдные. Опустевший сосуд из-под вина укатился прочь, а руки Ваньиня обвивают шею любовника, сильно, чуть ли не душа. — Скажи, чего ты хочешь, А-Чэн? — шёпот в губы и укус. — Тебя. Всего. Полностью. — Цзян Чэн кусает в ответ и замирает. Длинные тонкие пальцы были распутно облизаны, и один из них без лишних предисловий легко проникает в Ваньиня, сразу находя нужное, особо чувствительное местечко. — Так? — Мммх! — Цзян Чэн сжимает его палец внутри и прогибается в спине, вздыхая. Ах, какой прекрасный вид! Налюбоваться невозможно. Как и поумерить пыл, чтобы не сорваться слишком быстро и не причинить боль. Цзян Чэн заставляет себя расслабиться и приподняться поудобнее, но, всё же, он напряжён как натянутая тетива лука. — Так хочешь? — продолжая быстро подготавливать Цзян Чэна, любовник задирает другой рукой фиолетовую ткань и ловким язычком ласкает его член, отвлекая от неприятных ощущений. — Дааа! — Ваньинь стонет громче, неосознанно подаётся к нему бёдрами. Любовник мучает их обоих долго, настолько долго, что, казалось, можно сойти с ума. И вдруг отстраняется. Совсем. Облизнувшись, гладит прекрасные ноги Цзян Чэна и расцеловывает их от пяток до самого паха. — Скажи мне, чего ты хочешь? — Тебя в себе. — Цзян Чэн тяжело дышит и оттого говорит с трудом. — Как можно скорее. — Попроси получше. — Усмешка. Ваньинь терялся в ощущениях, его потряхивало от слишком сильного возбуждения, охватившего всё тело. Он буквально горел от желания. Или это было вино? Он только и смог жалобно всхлипнуть: — Я тебе ноооги сломаю… Ну же! Тихий хрипловатый смех: — Ты неисправим. Цзян Чэна вдруг стаскивают с трона, любовник сам устраивается на нём и усаживает новоявленного соблазнителя верхом на бёдра. Его обманчиво хрупкие на вид бледные руки властно оглаживают тело Ваньиня, а губы касаются мочки покрасневшего уха. — Кто надоумил тебя так... раздеться? — Мысли о тебе. — Ваньинь медленно проводит носом по шее своего мужчины, вдыхая его запах, наполняя им лёгкие, и с дрожью тихо стонет от удовольствия. Слишком остро ощущается их близость, все нервы напряжены до предела. За такое издевательство над собой он безжалостно кусает любовника за шею. — Так ты мечтал обо мне? Желал, чтобы я тебя взял? Ай-ай, глава Цзян, какой ты бесстыдник! — и вновь хриплый смех, который срывается на стон, потому что Цзян Чэна поднимают за бёдра и резко усаживают на возбуждённый горячий твёрдый член. Ваньинь жалобно скулит и всхлипывает, впиваясь пальцами в плечи мужчины. Больно, но он потерпит. — Прости... — лицо Цзян Чэна нежно расцеловывают в раскаянии. — Не прощу. — Он утыкается лбом в лоб любовника и пытается расслабиться. Да только дрожащие от напряжения ноги не дают этого сделать. От ладоней, что лежали на его пояснице, по телу распространяются тёплые волны духовных сил. — Так лучше? — Мгм. — Цзян Чэн прикрывает глаза, справляясь с собой и, привыкнув, приподнимается и опускается до основания. Дышит тяжело, сбивчиво. Любовник прижимает его к груди, гладит, а потом, подхватив под ягодицы, принимается сам поднимать и опускать на себе, срываясь на сладкие стоны. — Ты такой прекрасный... Мой А-Чэн. Цзян Чэн виляет бёдрами, немного меняя угол, и стонет громче: невыносимо хорошо. — Каково тебе, когда другой сидит на твоём троне и берёт тебя прямо на нём, ммм, глава Цзян? — с усмешкой выдыхают ему на ухо, ускоряясь. — Считаешь, что ты здесь главный? — Цзян Чэн сжимает любовника в себе так сильно, что двигаться больше невозможно. И горло его пальцами сдавливает. Его мужчина болезненно хрипит и вцепляется в руки Ваньиня. В серых глазах опасно сгущается тьма. — Я все ещё на троне, — произносит Цзян Чэн прямо в его губы. — Пусть и на тебе заодно, — и целует, расслабляя тело, его вновь пронзает острым удовольствием. Любовник вдруг спихивает Ваньиня с бёдер и поднимается с места. Заставляет своенравного любимого встать на колени, упирает его в трон и входит так, резче, глубже, быстрее, втрахивает его в этот «символ власти» без малейшего проблеска совести, движимый лишь желанием сделать им хорошо. Стоны срываются с губ неудержимо, странная поза придаёт остроты ощущениям. Каждый раз столь сильный и яркий, будто последний. До пятен перед глазами, севшего голоса, невозможности стоять, дышать, думать, только ртом воздух хватать получается и то с трудом. Надолго их не хватает; словно слившись в единое целое, они получают своё почти одновременно и устало валятся рядом с троном. Их тела обессилены и расслаблены, но полностью удовлетворены. — И всё равно я обижен из-за вина! — спустя пару минут передышки. — Да прекрати ты... Я тебе всё равно не дам больше выпивки, а то убью на месте. Ты ужасен, когда пьян. — Ты такой злой, Цзян Чэээн! — Хнычет. — Но зато во всём остальном просто... Такой! — и сладкий вздох. В ответ ему наглая усмешка. — Ради такого можешь и потерпеть. За такое поведение Ваньиня обиженно кусают за плечо, но тот пьяно смеётся и шлёпает любовника по бедру. — Только и делаешь, что обижаешь меня... — отворачивается тот, надувшись. — Не дави на жалость… Тот фыркает. Помолчав, спрашивает: — Тебе не холодно? — Немного. На полу неприятно. Вздохнув, он поднимается и подхватывает Цзян Чэна на руки, а тот, обняв его за шею, довольно вздыхает. Добравшись тайными путями до дома, любовник из мести опускает Ваньиня в бочку с водой прямо в немногочисленных одеждах и уходит в спальню, в объятья большой удобной кровати. — Хоть бы раздел! — Возмущается Цзян Чэн и моется, чтобы вскоре к нему присоединиться. К этому времени тот уже, кажется, спит, свернувшись в клубочек. Цзян Чэн вытаскивает из-под него одеяло и ложится рядышком, укрывая обоих, обнимает его со спины. — А-Чэн? — тихо. — Ммм? — А ты... — начинает тот, но тут же замолкает. — Нет, ничего. Спокойной ночи... — Нет, говори. — Ничего. Правда ничего. — Точно? Я ведь хочу услышать. — Мгм. — Тихий вздох. — Ну, не вздыхай так. Давай спать. — Цзян Чэн гладит его, обнимает ещё крепче, не желая отпускать совсем, они словно вновь стали одним целым. Поцеловав в плечо, он затихает. Любовник же на его слова снова мгмкает и сжимается в клубочек плотнее. В объятьях по-домашнему тепло и уютно, но сон не идёт. «А-Чэн, а ты любишь меня?» — только мысленно и мог спросить. Выпей он — решился бы, а трезвым произносить такое вслух страшно. На немой же вопрос ответ получить невозможно.