Картина маслом

      Когда дверь за Сударем закрывается, Дима еще секунд тридцать смотрит в глазок в ожидании, пока его спина не исчезнет из поля видимости. Связка ключей ни на мгновение не дает забыть о себе, ощутимо оттягивая ткань кармана и без того растянутых и поношенных домашних штанов. Ее тяжестью придавливает к полу — Дима с трудом переступает с ноги на ногу и отходит от двери, прежде запирая ее на все навешенные замки и защелки. Интуитивно отгораживает себя от необдуманных и импульсивных поступков — на сегодня уже достаточно — выкладывает проржавевший металл на пустой кухонный стол и садится напротив.       Сложно отвести взгляд от вещи, которую так долго искал, сложно поверить в ее реальность, сложно заставить себя взять ее в руки, выйти в Зону и использовать по назначению. Отвечая Сударю «нет», Дима честен и искренен на все сто процентов — он не уверен, что пойдет один. Он вообще не уверен, что туда стоит идти, хотя Зона все равно за него уже все решила.       В теории план выглядит красиво и почти даже идеально — полтора дня пути туда, полтора дня пути обратно, с учетом остановок и ночлега, плюс в среднем шесть часов на блуждания по лабиринтам комнат и поиски. На практике все может оказаться куда сложнее, поэтому Дима не глядя накидывает еще сутки и ориентиром ставит вечер четверга. Если к тому моменту он не снимет блокировку со своего КПК, то Сударю упадет заранее заготовленное сообщение с точными координатами и подробной картой помещений, а там он уже сам решит, стоит предполагаемый куш и отпевание чужого трупа такого риска или не стоит. Авось не маленький и не глупый и прежде сто раз подумает, а не поступит как Дима, который давно уже отдал свою душу и всего себя на попечение Зоне.       Эмиля Дима решает в известность не ставить, подробностями не нагружать и вообще никак не втягивать — короткого сообщения о том, что он выходит в Зону и вернется к концу недели, будет вполне достаточно. Потому, что только совестливого жора по поводу чужого беспокойства Диме еще для пущей радости не хватало — собственного-то по другим вопросам на десятерых.       Переживания Эмиля за сохранность Диминой жизни порой выглядят и ощущаются, как бомба замедленного действия — поначалу все тихо и нормально, он просто ворчит и включает своего такого правильного и душного работника министерства, который принципиально больше ни один косяк товарища сталкера не покроет, а потом его прорывает так, что Дима еще долго отойти не может. Ходит как в воду опущенный со сведенными к переносице бровями, на полном серьезе чувствует себя виноватым, а по факту даже понять не может, в чем именно провинился. В том, что давно уже не контролирует? Так Эмиль с самого начала это знал и сколько раз на собственной шкуре испытал, но на азарте и по зову духа авантюризма все равно предпочел не открещиваться от нескончаемых сталкерских особенностей. Взрослое решение взрослого человека. Самое главное, что обдуманное и до последнего грамма чисто взвешенное.       — Хорошо. Тогда буду ждать тебя. Ничего же серьезного, верно? Просто идти хрен знает как и за тридевять земель? — своим внезапным звонком Эмиль не оставляет никаких шансов красиво спиздеть или попросту проигнорировать. Хотя, последний вариант едва ли не побеждает, когда гнусавая мелодия стандартного звонка разрывает тяжелую тишину в первый раз.       Дима, сцепляя зубы и шумно дыша от подходящей к горлу горячей волны злости, держит телефон в руке и гипнотизирует номер вызываемого абонента. Мог бы — попросил бы уже всех известных богов, чтобы Эмиль забил и сбросил наконец, но вместо этого просит Зону и, наверное, в этом его главная ошибка.       — Ничего серьезного, — заверяет тихо, коротким рваным движением утыкаясь лбом в сгиб локтя, на считанные секунды отнимая телефон от уха, чтобы насмерть задавить чувство стыда от необходимости врать, как кажется, во благо, — обычная рядовая вылазка. Все как всегда, Эмиль.

***

      — Не понял. Каким спискам? В смысле «мертв»? — после короткой паузы переспрашивает Сударь, отнимая пальцы от губ.       — Передо мной список «двухсотых» за неделю. Под вчерашней датой имя Димы. Да-да, каждую пятницу я получаю эти списки, не спрашивай и не вникай, это сейчас неважно, — Сударь даже рта не успевает раскрыть, чтобы стребовать с Эмиля объяснения, откуда у него информация, распространяемая исключительно в сталкерских кругах. Просит только повисеть на линии минуту, пока он сам проверит актуальность и верность информации.       Сервер, по ощущениям, грузится целую вечность. Пиксели неохотно выстраиваются в ряды букв, а буквы постепенно складываются в емкое и безапелляционное «причина смерти — неизвестно» под именем Димы. Сударь трет рукавом экран, сковыривает ногтем маленький кусочек налипшей грязи, будто это может помочь вытравить написанное и исправить случившееся. Он поражен и придавлен новостью настолько, что даже не цепляется за безликость этого «неизвестно» — единственного во всем списке.       «Как же так получилось?» — в голове только один вопрос. Сударь знает Диму много лет — слишком много, чтобы вести им счет и верить этим цифрам. Помнит ребенком, которому по неосторожности выбил молочный резец футбольным мячом, помнит старательным учеником, который за возможность после уроков поиграть в приставку давал ему списывать, помнит ответственным и заводным студентом, с которого девчонки глаз не сводили. Сударь знает его как одного из самых опытных сталкеров. Бывали случаи, когда казалось, что Дима в «карусель» зайдет и так же выйдет — целым и невредимым. Зона, несомненно, его любила, потакала всем прихотям, оберегала, но как и всякая гиперзаботливая мать — этим же все-таки и погубила.       — Никит? Ты еще тут? — из лежащего на столе телефона эхом доносится голос Эмиля, Сударь переводит на него отрешенный взгляд. «Может, сказать, что его списки неверные? И зачем? От этого Дима живее не станет», — недовольство результатом внутреннего диалога отражается нервным тиком под глазом и неприятным тянущим чувством в желудке.       — Тут-тут, но уже очень об этом жалею, — Сударь даже не пытается скрыть тяжелый вздох, — и ничего не понимаю. Вчера вечером с ним все было в порядке. Он писал, что задержится с выходом. И про нашу договоренность о пиве даже упоминал, — факты на лицо, однако, все они не просто никак не стыкуются, но еще и противоречат друг другу.       — Может сбой в вашей навороченной программе? Вляпался куда-то, вот и задержался, а из-за дисконнекта вошел в базу как погибший, — микрофон чужого телефона хорошо улавливает шорох куртки от пожатия плечами и следующие за ним торопливый нервный выдох и такой же торопливый вдох — затяжку. Нет ничего удивительного в том, что Эмиль цепляется за любую мелочь, способную поддержать в нем стремительно угасающий огонек надежды. Сударю и самому хочется верить, даже несмотря на более тесное знакомство с жестокими и часто несправедливыми реалиями Зоны.       «Нет, Эмиль, это не так работает», — на языке вертится самый разрушительный ответ, но произнести его вслух сил не находится.       — Значит, я дойду до указанного квадрата и за шкирку выволоку его из того, во что он там вляпался, — а что еще остается? Сидеть на жопе ровно Сударю совесть и уважение к Диме не позволят.       — Мы дойдем, — тут же поправляет его Эмиль таким тоном, что понятно — спорить и отговаривать бесполезно, если Сударь не возьмет его с собой, то он попрется один, и потенциальным детям можно будет рассказывать сказки о том, как двое дураков жили не очень долго, но счастливо и умерли почти в один день.

***

      Под ногами размокшая бетонная крошка, местами поросшая плотным слоем серого водянистого мха. Большая часть окружающих звуков глохнет за звоном капель конденсата, срывающихся с низкого потолка и разбивающихся о поверхность мутной воды. По обе стороны громоздкие, изъеденные временем, мелкой живностью и растительностью стены. Правая под угрожающим углом наклонена внутрь и испещрена сотнями, если не тысячами, непонятных надписей — каждая мелкая, написанная новым, отличным от предыдущего, почерком, будто физически тяжелая и тянущая бетонные плиты к полу.       Дима идет ближе к левой стене, почти прижимаясь к ней плечом. На ее поверхности нет ни одного бросающегося в глаза изъяна, в полумраке, едва разгоняемом тусклым светом почти севшего фонаря, виднеется разве что белесая сеть безобидных трещин, что тянется вниз от стыка с потолком. Тяжелый влажный воздух с кислым запахом заброшенности забивается в легкие, и дышать с каждым шагом становится все сложнее, но он продолжает идти, давно уже потеряв счет времени.       То, что на карте обозначается как извилистый коридор с множеством ответвлений, на деле оказывается длиннющей сквозной кишкой и, честно говоря, в голову начинают закрадываться сомнения в том, что он вообще куда-то идет. Скорее уж шагает на одном месте.       Когда фонарик гаснет, и в распоряжении больше не остается никаких источников света, Дима даже не вздрагивает — он слишком устал и ослаб, чтобы бояться. Под тяжестью собственного тела приваливается спиной к стене, съезжает на пол и прикрывает глаза. Надо немного передохнуть и привести мысли в порядок прежде, чем принять, возможно, последнее в своей жизни решение — идти до конца или вернуться домой.

***

      В Зону они выходят тем же днем, не желая терять ни секунды драгоценного времени — Эмиль, ссылаясь на личные обстоятельства, сбегает с работы еще до обеда, обещая отмучиться в какой-нибудь выходной, пока Сударь сразу на двоих подготавливает всю необходимую экипировку.       Зона, словно издеваясь, встречает их по-весеннему теплым солнцем, разводит аномалии по разным сторонам от намеченной дороги и всячески показывает, что не таит в себе никаких подвохов и опасностей, что рада их видеть и счастлива без приключений сопроводить до искомой точки.       — Ничего подозрительнее в жизни не видел, — ошалело произносит Сударь, своими глазами наблюдая, как в десятке метров перед ним влево уходит радужная грань активного «стеклореза», аномалии, которая никогда не перемещается с насиженного места, а уж тем более будучи активированной. Эмиль замирает за его спиной и выглядывает поверх плеча.       — Думаешь, это хороший знак?       — Хотелось бы верить.       Отсутствие каких бы то ни было подвохов на протяжении нескольких часов пути все-таки начинают тревожить. Сударь внимательно смотрит под ноги, осматривается по сторонам, но все равно умудряется далеко не сразу заметить появляющийся из-за угла крайнего дома силуэт. Реагирует и вскидывает взгляд в нужном направлении только тогда, когда слышит возле себя:       — Масленников, блядь! — голос Эмиля хрипло срывается на крик.