вожделея и укрощая

она не то чтобы напрягается, когда видит его здесь – в тёмном лесу, под кровавой луной. среди загробных шелестов, мертвяческого дыхания, до сих пор обдающего её шею, среди руин и останков их прошлых видений друг друга. нет, она не напрягается. не пугается, не теряет хоть каплю хладнокровия из своей выверенной сущности – она в предвкушении. это кажется таким правильным и очевидным, что ластится каплей гениальности, присущей каждой её выстроганной строчке романа. она уверена, что тайлер разбирает каждый тусклый оттенок её слабо полыхающих на дне зрачка эмоций – иначе и быть не может. она всегда была хороша в дрессировке. всё же, у неё всё просто – жизнь делится на до маниакального ровные полосы чёрного и белого. и когда ей по-человечески хорошо, это значит, что ей плохо. и когда ей по-животному больно, это значит, что она наконец-то чувствует себя живой. поэтому, когда они находятся так близко – она слышит, как нервно тайлер втягивает её запах, заигрывающе кричащий флюидами, – и на неё смотрят с превосходством, с усмешкой, а после – сжимают плечи до хруста и втягивают в кусачий поцелуй, она чувствует то, как брови её приопускаются на законное место и острые черты лица на секунду сглаживаются в мягкий узор. она не отвечает ему, не прикрывает веки и не выпускает ни единого вздоха любого оттенка. лишь сквозь секунды оттаскивает за длинные пряди и посылает звонкую пощёчину, искушая его тишиной. тайлер ей улыбается – по-хищнически сыто – и вновь с оттенком понимания прижимается к её губам. и она с притаённой охотничью жадностью кусает его в ответ. она чувствует кровь, чувствует то, как что-то внутри её жил в местах его прикосновений наливается тёмно-фиолетовым, как в бешеном ритме двигаются его зрачки под дрожащими от взрыва эмоций веками. этого практически достаточно для того, чтобы в её животе завязался тот ужасающий узел, что она никогда не сможет побороть. но её желания, ох, её прекрасные, тщательно обхаживаемые, будто любимые подопытные игрушки, желания, никогда не бывают столь скромны. она хочет довести его до эмоционального фейерверка, такого, что он прольёт кровь своих внутренностей на её затянувшиеся раны. она жаждет большего его подчинения, большего накала боли по всему её телу, что он с радостью возложит на алтарь её имени. она жаждет разобрать его по кусочкам, медленно, так, чтобы он почувствовал каждый насмешливо-неряшливый надрез скальпеля, а после слепить вновь – нелепым безобразием – лишь чтобы почувствовать, как её живот вспарывается одиноким когтем, как он расшивает её полностью, а после плюётся ей под ноги ошмётками мяса. когда они отрываются друг от друга, она впивается острыми поломанными ногтями в его щёку. другой рукой смазывает кровь с его губ и подносит к своим, чтобы ощутить мимолётный металлический привкус, и это наверное то единственное, что окончательно возвращает её на этот свет. тайлер лишь смотрит. лишь хрипло дышит куда-то в её щёку. лишь безотказно жадно пожирает её тело своими глазами, в своей голове – ей нравится думать, какие сюжеты он может представлять. ей нравится думать, какие злостные и унизительные вещи он может сделать с ней, то, как страстно этого желают обе его сущности. ещё больше её восхищают нетерпение и покорность, пропитавшие воздух на все ближайшие мили, оседающие по её гортани хрипящим осадком. он не такой. особенный. приготовленный сраной судьбой лишь для неё. подогнанный каждым своим изъяном под её сколотости совершенства. – что теперь? – наконец шипит он, стискивая её локти, вжимая в себя и своё животное естество. ей нравится это унижение. ей нравится его в него вовлечённость. и она практически изображает на своих устах преждевременный оскал. пора начинать их игру в охотника и жертву, с заведомо искажёнными победителями. пора начинать узнавать друг друга вновь. пора начинать подавать правильные намёки. уэнсдей твёрдо приказывает: – а теперь – убей меня.