Бездонный черный в радужном отливе

       Инид крепко, как могла, прижимала девушку к себе. За одним всхлипом последовал второй, третий. Уэнсдей уже не сдерживала себя. Ей совершенно не нравилось то, что происходит, но остановиться она уже не могла. Все эмоции и переживания потоком хлынули на нее. Голова начинала болеть, слезы никак не останавливались, сколько бы она их не вытирала, а ноги предательски ослабевали, становясь ватными. Аддамс держалась за подругу, сжимая пальцами до побеления ее яркую розовую жилетку в районе плеч. Синклер не останавливала девушку, не пыталась ее успокоить или как то отвлечь, хоть в груди все переворачивалось вверх дном. Инид было безумно тяжело слышать, видеть и чувствовать все эти переживания подруги. Она ощущала, как часто билось сердце " бессердечной ", насколько горькими и горячими были слезы "хладнокровной", как рвалась и металась душа "бездушной". Синклер вместе с Уэнсдей плавно и мягко опустилась на колени, не прекращая держать в своих объятиях. Это просто должно было случиться. Это эмоции, которые имеют право на выражение, как улыбка или смех. Их не надо останавливать. Их надо прожить.        Голова раскалывалась как грецкий орех у щелкунчика, щеки все еще были влажные, дыхание уже постепенно возвращалось в норму, и было слышно лишь тихое шмыганье. - Пойдем домой? - голос, словно бархат, прозвучал над ухом Уэнсдей. Та лишь кивнула, но до последнего не хотела выпускать подругу из рук. Аддамс впервые почувствовала опору в ком-то, кроме себя, и теперь без нее боялась упасть. Спустя пару глубоких вдохов она отстранилась и стала вытирать лицо рукавами своего платья. Инид встала и протянула руку. - Я буду рядом. - она слабо улыбнулась, смотря в бездонную тьму столь завораживающих глаз. Кажется, она увидела в них отблеск.