Творцы-мученики

Нет ничего чисто черного, кроме глубин черной дыры.

      Коридор свободен, и кроме Ксавье, некому слушать громкое эхо его шагов. Школа практически пуста — мало кто из учеников приехал в такую рань, предпочитая провести несколько дополнительных часов с семьей. Ксавье таким желанием похвастаться не мог: он собрал вещи в тот же час, как позвонила директриса, и покинул поместье, смачно приложив дверью о косяк на прощание.       Цена за нахождение дома была ему не по карману и у него не осталось нервных клеток, чтобы расплатиться.       Не вынимая наушников из ушей, он разложил все вещи по полкам, повесил пальто и куртку на плечики, и расставил ботинки, кроссовки и кеды. Наивно было полагать, что порядок здесь продержится больше двух дней, но Ксавье после всего пережитого отчаянно необходимо верить хоть во что-то позитивное. Именно поэтому он с особым рвением занялся уборкой в комнате, а когда закончил, оглядел пустующую половину.       Может, к нему кого-то подселят.       Может, он даже об этом попросит.       Он переоделся, взял с собой яблоко и спустился вниз — времени было предостаточно, чтобы навестить мастерскую и навести порядок и там тоже. В последний раз, когда он там был, ворвалась полиция и поставила его на колени, а когда все закончилось, он с такой поспешностью покидал школу, что позабыл обо всем.       Ничего не изменилось: только на столе появился тонкий слой пыли, да несколько кистей застыли от краски — задубели, прямо как Ксавье, и в отличие от них, его ацетоном не отмыть.       В углу все так же стоял черный портрет, и Ксавье завесил его тряпкой: он не привык выбрасывать свои работы, но отчего-то сейчас с трудом подавил вспыхнувшее в нем желание.       Он провозился с кистями и открытыми банками с краской дольше времени, чем рассчитывал, и когда вернулся, дворик и холл школы уже гудели от голосов, а в глазах зарябило от обилия черно-фиолетовых полос.       Сквозь шелест разговоров до него донеслось шуршание шин по асфальту.       Ксавье повернулся, чтобы посмотреть, кто приехал, а в следующий момент ловко юркнул за широкую спину каменной колонны, прячась, потому что из машины появилась черно-серая форма.       Та, кого он надеялся никогда не увидеть, все-таки вернулась.

***

      В день, когда директриса позвонила матери и спросила, приедет ли Уэнсдей в Невермор, первой ее мыслью было категоричное «нет».       В прошлые школы она возвращалась, потому что заранее знала, что ее там ждет: общая нелюбовь и шепотки по углам ее полностью устраивали. Теперь же она стояла на неизведанной тропе: ее ждали не футболисты с идиотскими шуточками, а Энид и Юджин. За время их вынужденных каникул Уэнсдей получила два письма с едва ли не угрозами о самой жестокой расправе, если она не вернется в Невермор. И хоть это было воистину заманчиво — узнать, что именно они считают жестокой расправой, едва разорвав первый конверт, она начала сомневаться: а вдруг она совершит ошибку, если откажется? В конце концов, ей еще предстояло одолеть Бьянку на шпагах, потому что незакрытый гештальт постоянно чесался. А еще оставался вопрос с Ксавье. И самое главное: Тайлер снова был на свободе, и она не могла бросить этот вопрос на тех, кто оставался в школе.       Так что, спустя пару минут бессмысленного топтания на месте с трубкой, которую мама бесцеремонно сунула ей в руки со словами «тебе решать», она ответила «да», и где-то глубоко внутри нее лопнула туго натянутая нитка — одна из тех, которыми она каждое утро зашивала себя, чтобы не выпустить наружу ни единую эмоцию.       — В таком случае, ожидаем вашего прибытия, мисс Аддамс. Занятия начнутся с понедельника, — и финальный гвоздь в крышку гроба. — Всего доброго! Лариса отключилась прежде, чем услышала «и вам», сказанное таким тоном, что любой бы почуял ложь.       — О, милая, — произнесла мама; все это время она наблюдала за ней, как за семейным питоном, пожирающим мышь — с нескрываемым удовольствием. — Я так рада, что ты вернешься! Это будет незабываемо, я уверена.       — Твое чутье тебя подводит, — угрюмо ответила Уэнсдей, и пошла прочь, не обращая внимания на восторженно-издевательское:       — Это невозможно!       В этот раз чемоданов было больше — в прошлый она не брала зимнюю одежду, планируя вернуться домой, будучи отчисленной. Но теперь стоило подготовиться получше, так что она собрала с собой все, что могло ей понадобиться, и совершенно случайно под слоем одинаковых белых рубашек оказался арбалет — так, на всякий случай. Мало ли, вдруг один знакомый хайд решит прогуляться по местам боевой славы. Вспомнив о нем, она добавила еще и кинжал — достаточно короткий, чтобы можно было спрятать под рукавом, и острый, как бритва. В школе не было ни единого металлоискателя, и их вещи никто не проверял, так что пронести все это добро не было большим делом, и оставаться безо всякой защиты она больше не планировала.       Это ощущение, когда на тебя нападают, а ты даже ответить не можешь, было одним из самых неприятных в ее жизни, и совсем не в хорошем смысле. Хуже было только предательство. Здесь оставалось только надеяться на реванш. И уж в этот раз она будет готова.       Письма от Энид и Юджина пришли с разницей в два дня, и она соврала бы, если бы не сказала, что не думала о том, куда пропало третье письмо. Оно так и не появилось.       Значит, это правда. Он ее не простил.       Энид говорила об этом в день отъезда, предлагала подойти поговорить, и Уэнсдей с ней согласилась. Он стоял на лестнице и смотрел вниз, сквозь нее, пряча ссаженные запястья в длинных рукавах. И когда она дернулась в его сторону, он отпрянул, как от огня.       Возможно, дело было в том, что, когда все закончилось, она обняла Энид, которая, очевидно, нуждалась в ней больше, чем Ксавье, на которого она смотрела поверх грязного розового плеча. Он тогда тоже дернулся к ней, но Уэнсдей продолжала сжимать Энид в своих объятиях и не сделала того же в ответ.       И Ксавье больше не делал попыток.       Их автомобиль затормозил на подъездной дорожке, и Уэнсдей первой выбралась наружу, оглядывая приехавших раньше. Следом вышел папа и подал руку матери — она выпрямилась и поправила ниспадающее меховое манто, а потом нацепила на нос огромные черные очки.       — Ужасно, до чего мерзкая погода. Это солнце испортит мне всю кожу… Не пойду здороваться с Лариссой, пусть расслабляется — в конце концов, теперь, когда ты здесь, отдыхать ей придется редко.       — Ладно.       Она как раз не горела желанием стоять там, прикидываясь каменной статуэткой, и слушать, как две заклятые подруги пытаются уколоть друг друга побольнее, ни на минуту не теряя ослепительной улыбки. Их извечные танцы с красной тряпкой не интересовали никого, кроме них самих.       Папа крепко обхватил ее своими огромными руками, на мгновение оторвал от земли и бережно поставил обратно.       — Обязательно нам звони, хорошо?       — И пиши письма!       Следом ее обняла мама, на несколько коротких секунд окутав облаком своих дурманящих духов — тяжелый аромат наполнил нос, и она едва удержалась, чтобы не чихнуть.       Пагсли и вовсе повис на ней, оттягивая к земле, и ворча о том, как будет скучать.       — Я приеду на каникулы, и обязательно устрою тебе пытку водой.       — Точно?       — Точно. Все, иди, ты начинаешь меня раздражать.       Пагсли улыбнулся, довольный похвалой, и резво скрылся в машине.       Мама сделала несколько шагов, но потом вернулась, наклонилась и негромко сказала ей прямо на ухо:       — И давай в этот раз без глупостей. Я знаю, на что ты способна, когда у тебя включается режим рыцарства. Просить помощи — это не стыдно.       С этими словами она еще раз обняла ее, бросив «потерпишь», когда Уэнсдей начала вырываться — скорее для порядка, чем от реальной неприязни — и только после этого уселась в уже гудящую машину.       Подождав, пока она скроется за поворотом, Уэнсдей направилась обратно, ловко проскальзывая между снующими туда-сюда учениками. В прежних школах перед ней все расступались, будто она была переносчиком бубонной чумы, здесь же приходилось следить, чтобы какой-нибудь недотепа не отдавил ноги, поглощенный своими делами. В том, чтобы не быть главным пугалом школы, не было никаких плюсов — все совершенно к ней привыкли и обращали внимания не больше, чем на всех остальных.       Вещь выскочил из рюкзака, заприметив, что дверь в спальню приоткрыта, ловко нырнул в узкую щель, и вошедшая следом Уэнсдей увидела, что Энид уже вовсю гладит его по пальцам, радостно приговаривая:       — Кажется, ты подрос, нет? Так рада тебя видеть! Дома никто не позволяет сделать им маникюр, но уж мы с тобой оторвемся, да? О, Уэнсдей!       С Вещью на руках она бросилась к ней и обхватила плечи в костедробильном объятии, а когда отстранилась, то ухмыльнулась, не впечатлившись ни вытаращенными глазами, ни слабой попыткой отстраниться.       — Не прикидывайся, я знаю, ты мне рада.       — Привет, Энид.       Она была права: с того самого вечера, когда они вплавились друг в друга, смешав кровь, пот и слезы, в ней проснулась некоторая толерантность касаемо объятий.       — Хорошо добралась?       — Терпимо. Погода могла бы быть и похуже.       — А я говорила: приезжай ко мне, там этого добра навалом. Вот теперь жалей.       Она вернулась к своему шкафу, продолжая разбирать чемодан.       — Не представляешь, что было дома! Стоило мне рассказать, что я смогла обратиться, и все как с цепи сорвались! Мы постоянно ездили в походы со стаей. Мама будто проверяла, что я не вру. Спасибо, не мерила рулеткой длину хвоста — вдруг он бракованный! Но я очень рада, что мы провели вместе столько времени. А что у тебя?       Уэнсдей немного подумала и последовала ее примеру, протяжно скрипнув дверцей.       — Я училась работать с видениями. Теперь у меня немного получается контролировать их, но на это уходит много сил.       — И ты можешь увидеть все, что хочешь?       — Скорее, не вырубаюсь, когда они приходят.       Она помнила, точнее, не помнила, как во время кубка По пролежала в невменозе добрых десять минут, едва не провалив их миссию. И хоть в итоге они одержали сокрушительную победу, полная беспомощность Уэнсдей неимоверно раздражала.       — Ты молодец! — одобрительно воскликнула Энид. — Получается, у нас обеих были хорошие каникулы. Будем надеяться, что и семестр будет таким же.       Едва ли Уэнсдей могла с ней согласиться: то, что Энид считала хорошим, для нее было чужим и порой даже отталкивающим.       — Кстати, о хорошем. Поскольку Тайлер сбежал, я рассчитываю, что он вылезет из какой-нибудь норы и славно нас развлечет.       — Да уж, — ответила Энид изменившимся голосом. — Развлечение было бы на миллион.       Уэнсдей совсем забыла, что для Энид это не было веселой прогулкой — она прошла через первое обращение, и спустя всего несколько минут кинулась ей на выручку. Энид, которую тошнило при виде дохлой птицы, бросилась на хайда, потому что Уэнсдей нуждалась в помощи. Конечно, ее целью не было его убийство, но сам факт… было от чего прийти в восторг.       А потом она вышла из леса, и ее слезы были чем-то таким, что могло растопить даже льды Антарктиды — что уж говорить про измученную Уэнсдей.       — Если что-то случится, ты не будешь одна, — пробормотала она, отвернувшись и глядя на стенку.       — Уж я надеюсь.

***

      Ксавье не спалось: несмотря на строгое время отбоя, по коридорам мышами сновали студенты, и порой из-за двери доносилось их хихиканье, а когда они наконец угомонились, им на смену пришли скрипы и завывание ветра за окном. В стекло стукнула голая заледеневшая ветка, за стеной кто-то заскрипел пружинами матраса и закашлялся.       Вдалеке раздался вой, к нему присоединился лай.       У Ксавье, глядящего в потолок, дернулся глаз.       Раньше он не замечал, как здесь, оказывается, шумно — отрубался еще в полете до подушки, и даже разбуженный кошмаром, засыпал обратно быстро и легко.       Теперь ему мешало даже собственное сердцебиение.       Он сложил руки на груди, пытаясь успокоить сердце — и они принялись подрагивать в такт ударам, постепенно ускоряясь. На тыльной стороне ладони проступили вены.       — Да к черту! — выругался он вслух; ответом ему стал стук кулаком в стену.       — По голове себе постучи, придурок!       Тишина.       Дрожа от негодования, он подскочил, завязал шнурок на трениках, залез в носки и кеды, набросил на футболку пальто и выскользнул в коридор, не издав ни единого звука.       Едва освещенный, он предстал перед ним длинной холодной кишкой.       Выходить не хотелось, но и лежать там в темноте Ксавье больше не мог, потому пришлось преодолеть и коридор, и несколько лестниц, прежде чем он наконец выпал на ледяной ветер, жадно хватая ртом колкий воздух.       Мерзлая трава еле слышно захрустела под подошвами, но он не пошел далеко — остановился около старых чудовищно скрипящих качелей, и какое-то время тупо стоял перед ними, прежде чем сесть — спиной к школе, лицом к лесу. Он не смог бы отвернуться от него даже при всем желании, его начинало трясти даже при мысли о том, чтобы выпустить его из внимания хоть на миг.       Запахнувшись в пальто, он оттолкнулся и заскреб длинными ногами по земле, оглядывая расплывчатую черноту перед собой.       Всего две недели назад он точно так же сидел и всматривался в темень, силясь увидеть хоть что-то, но тщетно: все, что у него было — рык и вой, доносящиеся издалека, да собственное хриплое дыхание. Он просидел в машине до тех пор, пока его не нашел Вещь, и облегчение, которое он тогда испытал, было ни с чем несравнимо.       А потом все события развивались так стремительно, что он осознавал все произошедшее уже после, когда вернулся в свою комнату, чтобы смыть вонь копоти и гари.       Он не думал, что делает, когда поднял лук и выстрелил в Крэкстоуна. Не осознавал, что она заслонила его собой, до тех пор, пока она не упала. Все, о чем он думал: Уэнсдей умрет из-за этой стрелы. Но она была живучая, как таракан. Правда, не такая же мерзкая, и когда он увидел ее снова, уже готовую к отъезду, мнимое очарование снова бросило ему песка в глаза, и первым желанием было подойти, убедиться, что она в порядке, что от раны не осталось следа. Ему пришлось повторять самому себе: она тебя предала, она тебя подставила, остановись, придурок, и это сработало: желание подойти отшибло начисто.       И она тоже не подошла.       Даже после того, как ее ошибка стала очевидной, она не сдала назад и не только не извинилась — не спросила, как он.       Он не собирался прощать того, кому это не надо, даже если расстояние между ними убивало его и в школе, и по пути домой, и пока он шарился по пустым коридорам, силясь там потеряться.       Протяжный вой, который он слышал раньше, повторился, и Ксавье не сдержал нервной дрожи, пробравшей его от макушки до кончиков пальцев.       Вряд ли он сможет когда-то войти в лес после заката.       Уже после того, как все разъехались, стало известно, что Тайлер сбежал, и его местонахождение неизвестно. Всех попросили быть внимательными и осторожными, и при любых подозрительных событиях сообщать в полицию, и на этом, в общем-то, все. Уимс даже не ввела комендантский чай, заявив о том, что его все равно никто не соблюдает.       Ноги закололо: мысль о том, чтобы выйти на улицу в кедах с сеткой, не была слишком умной. Ему резко захотелось обратно, в тепло, так что он решительно встал и торопливо направился обратно, скользнул через заднюю дверь, запирая ее, обернулся и замер, забыв, как дышать.       В ночной синеве, разрезанная полосками от решеток на окне, перед ним стояла Уэнсдей. Ее лицо, как обычно, не выражало совершенно никаких эмоций, разве что блестели угли глаз. Худи и спортивные штаны висели на ней мешком, и белая подошва кроссовок казалась единственным светлым пятном.       — Гуляешь.       Она его видела; может, из окна, может, с балкона своей башни. Должно быть, привычка следить за ним не желала покидать ее так быстро. Да и когда у тебя степень магистра по сталкерству, непросто не применять ее каждую секунду своей жизни.       — Что-то хотела?       — Ты меня избегаешь. Он облизал обветренные губы, цепляясь языком за лохмотья обгрызенной кожи.       — Думаю, причина тебе известна.       У него не было ни малейшего желания с ней говорить, и потому он обошел ее по широкой дуге, чтобы не дай бог не задеть, и устремился к лестнице, но она не отстала.       — Ты помог мне с Крэкстоуном.       — Да, потому что мне не наплевать. Было.       — А теперь?       Он обернулся, стоя на пару ступеней выше — она смотрела на него, с вызовом вздернув подбородок, и он мог увидеть любую эмоцию на ее синюшном лице.       Правда, там было пусто.       Уэнсдей мастерски обращалась не только с луком, но и с ножом: первый надрез, второй — как по маслу. Вот только она резала по живому. И хоть это все было не в реальности, ему очень захотелось заменить воображаемое лезвие настоящим.       — А теперь я не уверен, что хочу тебя знать.       В этот раз она его не остановила.       Он думал, правда, думал, что сможет с этим справиться, но первая же встреча выбила у него из-под ног тот хлипкий мостик, на который он встал после стольких дней свободного падения. Один вдох со слабым отголоском ее духов — и в горле снова плескалось раскаленное масло.       Это было выше его сил. Возможно, стоило подготовиться лучше.       Дрожа, но не от холода, он спрятался под двумя одеялами, накрываясь с головой, и закрыл глаза, надеясь, что его вырубит как можно быстрее, но в своих снах он никогда не был, и скорее всего никогда не будет хозяином, так что все, что ему осталось — смириться и приготовиться к худшему.              Он бежал по лесу, продираясь сквозь колючки веток, скользил по влажной земле — в четвертый раз за последние две недели. Он бежал, не зная, к чему он успеет, и успеет ли. Самый большой его страх — опоздать. И конечно, именно это случалось с ним каждый раз. У него нет выбора — каждый раз ему приходится смотреть на то, что он и так знает.       Черная обгоревшая трава, черное обгоревшее тело, черная фигура, возвышающаяся над ним.       Ксавье подскочил, взмахнув руками: в комнате закончился воздух, а волосы облепили мокрое лицо и шею. Путаясь в одеяле, он поднялся на ноги, трясущимися руками распахнул окно и высунулся по пояс, со стоном глотая колкий мороз.       — Куда ночь, туда и сон, — прошептал он, уткнувшись лбом в сложенные лодочкой ладони — как учила мама. — Куда ночь, туда и сон.       У Ксавье странный вкус на девушек: непременно сильные, даже соперничающие по силе с ним, жесткие, как тетива лука, хлесткие, с острым языком, чтобы каждое слово, как удар бича, нестандартно красивые.       После Бьянки он думал, и даже надеялся, что закончит школу с сухим черствым сердцем, и ни на кого не западет, но куда там: душа творца должна быть постоянно занята, это его топливо, иначе он не сможет ничего создать. Муза должна иметь конкретное имя.       Он нес свои чувства, как переходящее красное знамя, от одной девушки к другой, каждый раз уверенный, что эта любовь — точно последняя, точно истинная.       Вот только когда он протянул свое знамя Уэнсдей, но она не то, чтобы не приняла его — еще и вырвала из рук и выбросила куда подальше.       После того, как она упекла его за решетку, для него стало полной неожиданностью, что она вот так запросто пришла к нему и вместо слов сожаления с маниакальным выражением на лице принялась рассказывать, что Тайлер и есть хайд.       Ей было все равно на то, какую боль она причиняет: сухо обронила факт о поцелуе и не обратила внимания на то, как Ксавье отшатнулся, пораженный.       Его не затронул тот факт, что он хайд — затронуло то, что как она это узнала, а потом пришла похвастаться своими успехами именно к нему.       Должно быть, это круто — не чувствовать то, что чувствуют другие. Ей все равно, потому что ей это незнакомо. И Ксавье бы тоже так хотел.       Но еще больше ему хотелось, чтобы однажды она поняла, каково это.       Тогда он больше не мог молчать: его слова как пощечины — он высказал все, что думал, потому что это мерзкая правда, потому что она шла на все, чтобы подтвердить свои теории, по трупам лезла, и останавливалась только чтобы отряхнуть с ботинок кровавые ошметки.       Потому что несмотря на то, что он был до тошноты влюблен, Ксавье видел ее без прикрас: чтобы вызвать у нее чувство сожаления, надо быть на полшага от смерти. Эта ее уверенность в том, что она рыцарь с высокими моральными принципами, вредила всем, в том числе и ей самой, и все равно не являлась достаточным аргументом, чтобы остановиться. По ее глубокому убеждению, она причиняла счастье и наносила радость, но по факту все, что Ксавье видел от нее — цинизм, предательство и боль под ребром, там, где вместо сердца давно уже образовалась гноящаяся рана.       Когда она наконец оставила его в одиночестве, он долго метался по клетке, набивая на руках и шее новые ссадины.       И ему было нельзя, совершенно нельзя забывать о том, как погано это ощущалось, потому что стоит лишь на секунду выпустить из памяти ее слова — и он полетит под откос.       Но после сна, в котором он видел не будущее, но отголоски прошлых страхов, ему позарез нужно убедиться в том, что она в порядке. Увидеть, услышать голос, или нарваться на пару саркастичных фраз — неважно, Ксавье готов с этим справиться, только чтобы тревога внутри него заткнулась хотя бы на несколько минут.       Уэнсдей сидела, нахохлившись, как ворона, и задумчиво шлёпала ложкой по овсянке, не обращая внимания на соседку, которая то и дело толкала ее остреньким локотком, о чем-то вещая.       Похоже, все как обычно.       Он каменный, правда, потому что больше не позволил себе смотреть на нее, и это сложно, но возможно. К концу завтрака нога под столом дергалась так сильно, что трясся весь стол, и Аякс был этим жутко недоволен.       — Чувак, ты начинаешь землетрясение.       — Прости. Не в настроении проснулся.       Аяксу известны причины: они дружили достаточно долго, чтобы он научился читать Ксавье, и для этого совсем не обязательно что-то спрашивать — он все равно не расскажет, пока весь не переломается. Так что все, что ему остается — отвлечь Ксавье от происходящего и занять его голову чем-то другим.       Он хороший друг, и Ксавье ему благодарен.

***

      За то время, что они были знакомы, Уэнсдей привыкла к взгляду, следующему за ее спиной — то с вызовом, то робкому, почти стеснительному, а порой зовущему — она ощущала его шеей и позвоночником, и по нему всегда могла определить, где именно находится его хозяин.       А теперь его не было. И когда они пересекались на занятиях, в коридоре или на ланче в его глазах не было ничего, кроме стылой зимы. Он весь был, как лед — колкий и острый, с припорошенным снегом воротом пальто. И в груди у него вместо пылающего пламя остался только отсыревший пепел.       Смотреть на это было как будто немного неуютно.       Они по-прежнему сидели вместе на плотоядных растениях — и теперь Ксавье не сдвигался к ней ни на сантиметр, сгорбившись над своими записями и зарисовками, как Кащей над золотом. И хоть их разделяло небольшое расстояние, было похоже, что он сидит за толстым стеклом.       За то время что они сидели вместе, Уэнсдей успела выучить наизусть его профиль — идеальный, как по линейке нос, пухлые губы, высокий лоб, но сегодня вдруг захотелось молоток. Ксавье был измучен: нежная синева под глазами превратилась в черноту, длинные пальцы нервно крутили ручку, снова и снова, а из-под рукава торчали острые кости запястий, исполосованные синяками.       Почему-то они больше всего привлекали ее внимание — настолько, что едва занятие закончилось, она последовала за ним, бросив учебник в рюкзак.       Ксавье не ушел далеко — его неторопливые шаги отдавались в узком коридорчике, которым обычно никто не ходил.       — Ксавье! — окликнула она. Он вздрогнул и обернулся.       — Чего тебе?       Уэнсдей не знала, почему стояла здесь и смотрела на то, как он перебирал лямку рюкзака. Снова показалась тонкая синяя полоса.       — Что ты делаешь? — спросила Уэнсдей, глядя только на нее.       — Иду в свою комнату, — ответил он и ничего не спросил в ответ.       Ксавье, которого она знала, мог поддержать любой разговор. Конечно, если хотел.       — Я не об этом.       — Можно побыстрее? У меня дела, — бросил он нетерпеливо.       — Твои руки. Откуда это?       Его восковое лицо осталось неподвижным, но стена между ними разом обрела острые шипы.       — Не твое дело.       Он развернулся и пошел прочь, а Уэнсдей еще долго стояла и смотрела ему вслед.       Эмоции — полный отстой. Распознавать их сложно, а испытывать — еще сложнее.       Как понять, что ощущение, похожее на шар, надувающийся внутри — счастье?       Как опознать печаль, если она ощущается так же, как несварение?       Как отличить злость от ярости? И не будут ли это две грани одной эмоции? Где точка, после которой терпение переходит в привязанность?       Что такое любовь и почему большинство влюбленных страдают?       Вопросов с каждым днем становилось все больше.       — Мне хочется уничтожить весь мир! — рявкнула Уэнсдей, шарахнув дверью их комнаты. Энид оторвалась от экрана ноутбука, в который утыкалась носом, и спросила:       — На кого ты злишься?       Уэнсдей с силой швырнула рюкзак на постель, едва не попав по дремлющему Вещь, и выпалила:       — На людей!       — Но ты тоже человек.       — Именно! Самое несовершенное создание!       — Разве не в этом прелесть? — мягко улыбнувшись, спросила Энид.       Уэнсдей тяжело плюхнулась на кровать и рассеянно погладила по пальцам Вещь, проворно забравшегося ей на колени.       — Не знаю. Было бы удобнее, если бы можно было отключить все, что мешает мыслить рационально.       — Но раз это невозможно, не лучше ли приспособиться к этому?       — Избавь меня от этого бреда. Чем ты там вообще занята? Выглядишь раздражающе.       Она откровенно переводила стрелки, чувствуя, что еще немного - и она вызверится уже на Энид. К счастью, ее прекрасная соседочка (и это прозвище всегда произносилось в голове у Уэнсдей с дичайшим сарказмом) все поняла - она ухмыльнулась и повернула к ней ноутбук, давая посмотреть.       — Сплетен нет, так что я решила пока делать обзоры на косметику! Монтирую свою первую распаковку. Кстати, я придумала идею для следующего видео! Топ пять помад для Уэнсдей!       — Только попробуй втянуть меня в это, и я скину все твои игрушки с балкона, — пригрозила Уэнсдей. Дело запахло жареным — ей не улыбалось быть втянутой в очередное помешательство соседочки, к слову, на этой неделе было уже не первым.       К сожалению, она была похожа на танк, если ей что-то взбрело в голову.       — Мне только и надо было, чтобы ты оценила их от одного до десяти!       — Нет.       — А понравившиеся заберешь!       — Нет, — терпеливо, как маленькому ребенку, повторила Уэнсдей.       — Ну давай, тебе понравится!       — Ты в самом деле надеешься, что я позволю себя снимать, да еще и в таком сомнительном видео?       — Да на твой образ половина парней школы молится! И часть девочек тоже! Будут шикарные просмотры! Я тебя так редко о чем-то прошу!       — Принести тебе целое платье в прошлое полнолуние, — загнула палец Уэнсдей. — Прикрыть тебя на литературе два дня назад, — загнула второй, — дополнительные тренировки по фехтованию, потому что вместо того, чтобы отрабатывать выпады, ты флиртуешь с Аяксом. И ты просила меня погулять пару часов, пока вы тут… Продолжать?       Энид замолчала, и скорбь на ее лице была столь явна, что Уэнсдей вздохнула — это оказалось куда сложнее, чем думалось.       Почему ее окружают одни манипуляторы? Плохие, наглые, чертовски очевидные манипуляторы.       — Я подумаю, — выдавила она из себя, зная, что пожалеет, даже просто дав надежду.       И тут же едва не оглохла от счастливого, яркого, как радуга после дождя, возгласа.       — Это будет лучшее видео на свете!       — Я не сказала «да», — хмуро заметила Уэнсдей, видя, что ее слова никакого эффекта не произвели.       — Ты предпочитаешь только вишневые, или фиолетовые оттенки тоже подойдут? А что насчет синих? Может, бордовые и черные? О-о-о-о!       Не дожидаясь ответа, Энид метнулась к ноутбуку и принялась ожесточённо что-то выискивать, бормоча себе под нос — на ближайшие полчаса ее в этом мире не существовало.       Уэнсдей снова вздохнула — то ли обреченно, то ли облегченно.       Порой она начинала жалеть, что подцепила здесь друзей, хотя, видит дьявол, она сопротивлялась — это явно выходило за ее понимание зоны комфорта. К сожалению, или к счастью, пути назад уже не было.

***

      В воскресенье, стоя в прачечной с горой белья и задумчиво рассматривая рубашки с черными от угля рукавами, Ксавье пытался прикинуть, сколько отбеливателя лить в отсек стиралки: крышечку, или хватит половинки? От резкого запаха слезились глаза, и ему отчаянно желалось плеснуть немного и в голову — чтобы он разъел там все, что не давало ему спокойно жить.       Или лучше отпить?       Соблазн был поистине велик, но Ксавье уже давно привык подавлять в себе резкие душевные порывы, поэтому, залив половину и запустив стирку, он устроился на лавочке неподалеку, сидя там до тех пор, пока от запаха не начала болеть голова. Возможно, уровень его токсичности несколько возрос, правда, до Аддамс ему все равно как до Луны. Походу, она пила его вместо воды.       Сны начинали сводить его с ума — стало настолько дерьмово, что он едва дождался понедельника и отправился просить помощи.       Он нечасто бывал в кабинете директрисы — не было поводов — но ему нравился и огромный камин, и то, как свет из окон бил в спину Уимс, подсвечивая ее внушительную фигуру. Слева потрескивал камин, горящий в любое время года, и его покалывающий жар доставал до его рук, согревая — в коридорах замка гуляли сквозняки, и он постоянно мерз.       — Мне нужно с вами поговорить.       Лариса отодвинула в сторону ноутбук и жестом указала ему на кресло, мягко улыбнувшись.       — Конечно, мистер Торп. Что случилось?       Ксавье знал, что кроется за ее улыбками, но никакого волнения и трепета не испытал — когда видишь подобное едва ли не каждый день, вырабатывается иммунитет.       — Мне нужен психолог. Или психиатр. Кто-нибудь. Очень сильно.       Она побарабанила длинными красными ногтями по столу.       — С этим есть сложности. Мисс Кинботт мертва, а больше пока никого нет.       — Хотите сказать, в Джерико нет ни одного практикующего психолога?       Лариса откинулась назад, с комфортом устраиваясь в кресле, и задумчиво поджала губы.       — Практикующие есть. Желающих работать с изгоями нет.       Вкус отчаяния был ему знаком даже слишком сильно — ветер из пропасти, перед которой он замер, начал завывать в ушах.       Он не справится один.       — Может, кто-то согласится работать онлайн?       Должно быть, надрыв в его голосе был слишком очевидным, потому что она вдруг подалась вперед, поставила локти на стол и водрузила подбородок на скрещенные ладони, рассматривая его. Ксавье отодвинулся, натягивая манжеты рубашки на пальцы — на короткое мгновение стыд окутал его, и кровь прилила к щекам.       — Все плохо?       Он медленно кивнул. Смысл скромничать и привирать?       — Все просто ужасно. Тайлер на свободе, и мои сны возобновились. Я не могу нормально спать, у меня паранойя и тревожные мысли, и я… просто найдите мне кого-нибудь, пожалуйста. Я могу стать опасным для кого-нибудь.       Черт, он чуть не проболтался ей, что повреждает себя и шарахается от Уэнсдей, которая, должно быть, была единственной ясновидящей в школе, помимо него. Она бы поняла.       Уэнсдей. Поняла.       Ксавье нервно фыркнул, не обращая внимания на то, как директриса прищурилась, и облизал пересохшие губы.       В прошлый раз, когда чудовище с картины ожило против его воли, было страшно. Сейчас, когда с любого эскиза, с любой картины, вышедших из-под его рук, стекал мрак и ужас, он мог завалить всю школу трупами.       — Вы найдете?       — Да, я займусь вопросом. Дам тебе ответ в течение пары дней. Сможешь подождать?       — Да. Да, я смогу. Спасибо!       — Пока не за что, — ответила она и было снова посмотрела на ноутбук, но потом снова перевела на него свой пытливый взгляд:       — Ты точно сможешь подождать?       Ксавье не знал ответ на этот вопрос.       Он вставал каждое утро, разбитый либо бессонницей, либо кошмарами, и подолгу сидел на краю кровати, глядя в одну точку. Он видел десятки версий ее смертей, и до сих пор не привык к этому. Он видел свои смерти — и это перестало вызывать у него малейшую эмоцию. Он видел Тайлера — окровавленного, измученного, бешеного, причесанного и в костюме, улыбающегося, смеющегося, раздирающего Валери на куски, и хотел бы забыть каждый из образов.       Хуже всего были другие сны: те, где он обнимал ее, и целовал в макушку, пока она доверчиво жалась к его груди. После такого хотелось погрузиться в кому, или лупить себя резинкой до тех пор, пока она не пробьет до кости.       На занятиях он был пассивен, и хоть успеваемость не снизилась, ему было сложно держать свое внимание и не уплывать мыслями в другую сторону, а на фехтовании он позорно проигрывал даже Кенту, а тот уж точно не был мастерским фехтовальщиком.       Его аппетит пропал: он с трудом завтракал и обедал, но ужина в его жизни больше не существовало — проглоченная еда тут же просилась обратно, и он едва сдерживал себя.       Тем не менее, Ксавье слабо улыбнулся, надеясь, что это выглядит не слишком фальшиво, и ответил:       — Конечно, я подожду. Все в порядке.

***

      Дверь в кабинет учителя физкультуры отлетела от неслабого тычка, но была остановлена, прежде чем со всей дури врезаться в стену.       С невозмутимым видом Уэнсдей прошла ближе к столу, не обращая внимания ни на недовольное лицо физрука, ни на сэндвич в его руке.       — Запишите меня на плавание.       Физрук окинул ее каким-то не впечатленным взглядом.       — И тебе добрый день. Зачем? Ты уже посещаешь фехтование и ходишь на стрельбище помимо основных занятий.       — Мне нужно больше физической активности, — заявила она, тряхнув косичками.       — Ты и так в отличной форме для своих лет.       Черт, ему что, жалко было? Она упрямо насупила брови, не собираясь отступать.       — Нет предела совершенству. Запишите.       Он вздохнул, чересчур драматично, на ее взгляд, поворошил свободной рукой какие-то списки, лежащие на столе, и сказал:       — Вторник и четверг в пять часов. Хочешь вступить в секцию волейбола и баскетбола, или достаточно? Еще есть места в фигурном катании, но каток только в Джерико.       — Нет, командные игры меня не интересуют, — отрезала она, сделав вид, что не заметила ядовитый тон и гаденькую ухмылку. Его мнение на этот вопрос ее не волновало.       — Только на плавание сейчас почти никто не ходит — там холодно.       — Неважно, — бросила Уэнсдей через плечо, направляясь на выход. Короткий смешок стал ей ответом.       У нее была проблема — праздное времяпрепровождение приводило к бардаку в голове и к излишнему расслаблению, и ей надоело слоняться по комнате — тем более теперь, когда Энид принялась превращать ее в студию для записи видео. Видеть розовую простынь, развешенную в качестве фона, и слушать, как она ругается, настраивая свет и репетирует свои реплики, было выше ее сил, потому она посчитала нужным записаться куда-нибудь еще.       Оставалось надеяться, что на плавание ходит действительно мало человек — тереться друг о друга в бассейне она желанием не горела.

***

      Было уже поздно, когда Ксавье выполз из мастерской и перебежками добрался до замка, лязгая зубами то ли от холода, то ли от ужаса — коротенькая дорога через редкие кусты теперь казалась ему непреодолимым испытанием, и он каждый раз клялся, что перетащит свое барахло в комнату, раз уж он по-прежнему жил один, но день лениво перетекал в другой, и ни одна кисточка так в спальню и не перекочевала. Все-таки было что-то потрясающее в том, чтобы рисовать в гордом одиночестве, слушая, как сквозь музыку его убежище сотрясается от ледяного ветра и воя вьюги (он надеялся, что это правда она).       Его торопливые шаги разнеслись по холлу, а потом по коридору, споткнулись и замолкли, стоило ему услышать то, чего здесь определенно звучать не должно — виолончель.       Пришедшие холода выгнали ее с балкона, он знал это, потому что больше не слышал, как она играет. Но вот новости о том, что Уимс, похоже, выделила ей зал, стала для него полной неожиданностью.       Стараясь быть тише, практически не дыша, он пошел на звук, влекомый им, как на веревке. Он остановился только когда практически уткнулся носом в закрытую дверь — благо, она не была прозрачной.       Он не видел, но знал, как быстро двигались ее мозолистые пальцы, как она сжимала бедрами корпус и как прижималась к грифу щекой — как к любовнице. Он ненавидел ее виолончель.       Он ей завидовал.       Она — ему теперь было сложно произнести ее имя даже про себя — играла Четыре сезона Вивальди, гоняя по кругу Зиму, то ли доводя до одного ей известного совершенства, то ли пытаясь заставить Ксавье превратиться в кусок льда — такой же равнодушный, как она сама. И это был бы наиболее предпочтительный вариант — именно поэтому он сел, прижавшись спиной к стене, так, чтобы поток музыки разбивался о кожу, проникая в каждый позвонок, и закрыл саднящие от усталости глаза.       Она играла, снова и снова, безжалостно водя смычком по струнам, но будто прямо ему по жилам — так это было больно. Он замер, дыша через раз, и молясь, чтобы она прекратила — или добила его к черту — но этого не случилось, она и здесь не проявила ни капли сочувствия.       Ксавье сбежал до того, как она обнаружила его — на два удара до полного заледенения сердца.       Назавтра она играла Шторм — конечно же, он вернулся, будто бы у него был выбор поступить иначе — и едва не захлебнулся, остервенело вырисовывая ее кукольный силуэт на листе, вырванном из тетрадки.       И если Уэнсдей — это музыка, то Ксавье хочет навечно стать глухим.

***

      Совместная физкультура никогда не была у Уэнсдей любимым предметом — полтора десятка ленивых учеников, едва ли повторяющих за учителем упражнения для разминки, потом сдача нормативов и оставшееся время какой-нибудь волейбол, который она и вовсе ненавидела — комбо для того, чтобы хотелось всех поубивать. К сожалению, в ее планы бойня сегодня не входила, так что, едва им разрешили поделиться на команды, она тихо прошмыгнула на скамейку, бросив учителю какую-то ерунду о том, что у нее болит голова. К счастью, на ее самочувствие ему было совершенно наплевать, так что он просто дернул головой, что можно было принять за согласие, и сунул свисток в рот, давая сигнал подавать.       Делать было решительно нечего, так что она принялась наблюдать за командами, занимающими свои половины поля.       В отличие от нее Ксавье от игры не отказался — и ей удалось во всей красе заценить лиловый синяк, опоясывающий его запястье, не скрытое коротким рукавом футболки. Виновница надежно держала пучок на макушке.       Это хотя бы не что-то похуже.       Ксавье всегда казался ей немного экстра. Если разложить его внешность на отдельные составляющие, получалось что-то странное, даже сомнительное: слишком большие выпуклые глаза с прямыми ресницами и тенями под ними, капризный рот с опущенными уголками, слишком острый подбородок и отросшие сверх всякой меры волосы. Все в нем было на грани, балансировало между очарованием и отторжением, и оттого его хотелось рассматривать еще и еще, и чувствуя себя преступницей, Уэнсдей не отрывала от него глаз.       Это было удручающе, и даже немного стыдно, особенно, когда он, на секунду оторвавшись от игры, вдруг посмотрел прямо на нее — задержание с поличным, прикалывание бабочки за корпус к бархатной подкладке, попадание стрелы в мишень — и черт его побери, она первой отвела взгляд.       Настроение стремительно поползло вниз, и она едва дождалась звонка, чтобы стремительно покинуть спортивный зал и спрятаться в своей комнате, в тишине и покое.       — Уэнсдей? Ты сегодня рано.       Не судьба.       Уэнсдей прикрыла глаза, прислонившись к косяку — Энид продолжала превращать их комнату в логово гламурной паучихи. Место розовой простыни заняло блестящее как диско-шар полотно.       — Что случилось? Ты выглядишь так, будто у тебя все зубы заболели.       — Лучше бы так и было. Зубная боль — моя любимая.       — А что тогда?       Противная стайка муравьев пробежала под кожей, заставив ее скользнуть ногтями под манжет.       — Странное чувство. Будто я должна что-то сделать. Но на сегодня нет запланированных дел.       Она нашла в себе силы отлепиться от косяка, прошлась туда-сюда по комнате, уселась в кресло, скрипнув кожей и постучала пальцами по подлокотнику, не понимая, куда ей деть руки.       — Похоже на беспокойство, — задумчиво протянула Энид, наблюдая за ее действиями. — У тебя такое впервые?       — Я ни о чем не беспокоюсь, у меня все под контролем, — отрезала Уэнсдей, но потом добавила. — Тебе это знакомо?       Энид усмехнулась.       — Я чувствую что-то такое каждый раз, когда еду домой. Весь набор: потливость, тревожные мысли, нервная почесуха — похоже, она и у тебя есть, — отметила она, стоило Уэнсдей дернуть рукой. — Может, ты думаешь не о своих делах?       Уэнсдей недобро прищурилась.       — Ты на что намекаешь?       — Я не дура. Я вижу, что у вас с Ксавье не ладятся отношения.       — Какие отношения? Ничего нет, — буркнула она, вдруг почувствовав себя голой на ветру. Ей захотелось прикрыться, но она лишь скрестила руки на груди.       — А если ничего нет, то чего вы тогда дергаетесь при виде друг друга?       На это у нее не было быстрого ответа.       — Ты скажешь, что я неправа, но думаю, ты беспокоишься из-за того, что обидела его. Может, даже сожалеешь. Но вы оба — упрямые бараны, и постоянно все усложняете.       — Не стану спорить — это так. По непонятной причине мне действительно не все равно на это, — признала Уэнсдей. — Но так не должно быть.       — Почему нет?       — Потому что меня не волнуют чувства других людей.       — Знаешь, меня тоже не волнуют те, кого я не знаю. А вот друзья — очень даже. Как бы ты ни противилась, мы стали тебе близки за это время. И это нормально — чувствовать беспокойство в такой ситуации.       Уэнсдей скривилась.       — Вот только не продолжай, это даже звучит ужасно. Как люди любят лелеять свои слабости, это просто что-то невероятное. Вместо того, чтобы избавляться от всего, что мешает, они таскаются с ними и всячески подпитывают, убеждая себя, что так и надо. Не надо, — подняла она руку, видя, что Энид открыла рот, чтобы что-то сказать.       — Не затыкай меня!       — А ты не говори про меня всякую ерунду!       — Знаешь что? Если ты такая крутая, так что же тогда тебе так дерьмово? Давай же, посади все, что тебе не нравится, на поводок, или вообще забей лопатой!       Уэнсдей резко поднялась и направилась к шкафу, грубым рывком доставая оттуда полотенце и купальник.       — Ты права, действительно. Займусь делами поинтереснее.       — Вот и пожалуйста!       Энид отвернулась к своему ноутбуку, надув губы и демонстративно не глядя на то, как она снова сбегала.       Выстуженный из-за наступивших морозов бассейн и правда пустовал — лишь забытый кем-то круг одиноко болтался на крайней дорожке.       Уэнсдей сняла с плеча черное полотенце, бросила на скамейку и поправила шапочку, готовясь нырнуть.       В тишине раздался тихий всплеск — она идеально вошла в пахнущую хлоркой воду и поплыла брассом, громко отфыркиваясь от брызг.       Хотелось просто сосредоточиться на движении рук и ног вместо того, чтобы постоянно контролировать свои мысли и не давать им расползтись, как червям после дождя. Так оставалась хоть какая-то видимость того, что она все еще держит их в кулаке.       Правда, за последнюю пару дней этот кулак заметно ослабел.       Все эти мысли о правильности поступков по отношению к тем, кого она знала, и кем, очевидно, дорожила, сводили ее с ума. Настолько, что писательские часы из удовольствия превратились в каторгу — она с трудом находила слова, чтобы описать действия Вайпер, которые, в свою очередь, из логичных и четких превратились в неопределенные и полные сомнения. Настоящий писатель не должен, это совершенно точно, перекладывать свои эмоции на персонажа, это непрофессионально и попросту жалко.       Должно быть, цитата из библии о том, что от избытка сердца говорят уста, была взята Лукой не с потолка — он явно знал, о чем писал. Создание металось так же, как металась его создательница, и наслаждение тем, что Уэнсдей может управлять персонажами на правах местного бога их мира, куда-то пропало. Какое уж тут удовольствие, когда ты не можешь написать ничего толкового.       Она вцепилась в бортик и прижалась к нему лбом, тяжело дыша. Плавание не помогло, она нашла бассейн поглубже — собственная голова грозила ее утопить.       Спасаясь, она нырнула, выпуская из легких весь воздух, и медленно опустилась на дно, собравшись в комок и наконец не слыша ничего, кроме своего сердцебиения.       Дядя Фестер учил ее задерживать дыхание под водой. И теперь ей хотелось остаться здесь, в тишине, навечно — или пока она не отрастит жабры и хвост. И хоть ледяная вода не радовала, и огромные иголки уже искололи ей все тело, это было лучше, чем снова выйти туда, где все намекают ей на то, что она меняется и это нормально.       Нихрена это не нормально.       Она не может. Она сделана из самого крепкого гранита, и никакое событие, никакая боль не могут изменить ее структуру, ее состав. Все меняются, поддавшись своим слабостям, но только не Уэнсдей — она способна противостоять всему на свете.       В глазах потемнело, и она с сожалением оттолкнулась пятками от кафельного дна, в два мощных гребка всплывая на поверхность и с жадностью глотая показавшийся сладким воздух.       Идея с плаванием оказалась дерьмовой.       К сожалению, в выходные нет никаких занятий, ни основных, ни дополнительных, так что Уэнсдей пришлось поискать себе другого убийцу времени — после недолгих споров в самой собой она вышла на улицу и отправилась на прогулку по лесу, и совершенно случайно, пропетляв между тощих стволов, вышла к склепу Крэкстоуна, на двери которого теперь громоздился огромный амбарный замок.       Размер не означает качество — при желании она могла бы вскрыть его и пальцем, но пожалела свеженький маникюр, и потому, фырча под нос, достала отмычку и через несколько секунд замок тяжелым грузом рухнул на припорошенное снегом каменное крыльцо, звякнув дужкой.       С мерзким скрипом дверь неохотно поползла в сторону, и из темного зева на Уэнсдей дохнуло пылью и формалином.       Вдохнув полной грудью запах, знакомый с детства, она вошла внутрь, не включив фонарика, и огляделась, привыкнув к скудному освещению.       После происшествия здесь явно бывали: осколки банок исчезли, и лишь мелкое крошево блестело в стыках между плит. Пропали и сотни свечей, наполнявшие склеп светом — остались только лужицы воска, которые не потрудились убрать. Разворошенный саркофаг привели в порядок, и стерли содержимое банок и лужи крови.       Книги Гуди здесь тоже не было — но об этом Уэнсдей прекрасно знала, потому что именно она ее забрала. Теперь фолиант хранился в поместье Аддамсов, и ему не грозило попасть не в те руки. Слишком много сил притаилось между тонких от старости страниц — следовало убрать ее в место получше, чем сарай-музей в Джерико.       Уэнсдей обошла саркофаг со всех сторон, выбрала наиболее чистое место и уселась на пол, привалившись к каменной стене.       — Как отдыхается, Крэкстоун? — поинтересовалась она у пустоты, и ей ожидаемо никто не ответил.       Это место и раньше не пользовалось особым успехом у людей, а теперь его вовсе избегали, едва завидев среди веток каменные изваяния, нависшие над входом. Такая антипопулярность обещала, что Уэнсдей приведет в гордом одиночестве и спокойствии столько времени, сколько ей нужно — хоть до темноты, и это не могло не привлекать. Она с трудом отмела идею о том, чтобы переехать сюда из собственной комнаты - директриса бы не поняла и не оценила.       Набросив на голову капюшон, она откинулась поудобнее и закрыла глаза. Все то, что рвалось с поводка, тут же подняло свои многочисленные головы, предупреждающе рыча. Загремели фантомные цепи. Уэнсдей протяжно вздохнула, зажмурилась покрепче, и разжала руки.       Стоило сегодня увидеть, как он торопливо пересекал дворик и скрывается в мастерской, и она еле удержала себя от того, чтобы рвануть следом, повалить его на снег и хлестать по щекам до тех пор, пока его хитиновый покров не треснет, и сквозь равнодушие не покажется его мягкое и нежное нутро — то самое, которое она знала и тыкала иголками множество раз. С таким Ксавье — чутким и немного саркастичным — она знала, что делать. Новый Ксавье — тот, который смотрел сквозь нее пустым взглядом — вызывал кислое недоумение. А Уэнсдей ненавидела что-то не понимать: все головоломки, когда-либо подаренные ей, или решались, или разламывались. И порой второе было увлекательнее первого.       Теперь же следом за желание разломать Ксавье неизменно следовало нежелание причинить ему боль. Он выглядел как кто-то, ломающийся от любого неосторожного прикосновения, и хоть Уэнсдей не понаслышке знала, что это неправда, свое намерение в жизнь она не воплощала. Его скулы, натягивающие бумажную кожу, постоянно обещали ее порвать, а на шее виднелась ничем не прикрытая сетка синих вен — аристократично, но болезненно. Это было неправильно.       А самым неприятным в данной ситуации было то, что Уэнсдей прекрасно знала, кто именно в этом виноват — для осознания ей не нужно было идти так далеко в лес.       Наверное, она оказалась здесь, потому что признавать свои ошибки в одиночестве куда менее неприятно, чем в школе, полной сверхчувствительных оборотней, эмпатов, ясновидящих и черт знает, кого еще.       Она вызвала в памяти его прежний образ: взволнованное лицо, когда она очнулась в лазарете после горгульи, руки, поднятые в успокаивающем жесте и рассказ об их первой встрече — тогда по его лицу пробежала едва заметная тень — он думал о том, что могло бы случиться, не спаси его Уэнсдей.       Потом был парк аттракционов и его явное недовольство, когда пришел Тайлер — он даже не скрывал своего разочарования.       Третье воспоминание — приглашение на бал, которое выжало из нее все соки, и его счастливая, чуть насмешливая улыбка. Он был действительно рад сопровождать ее.       Конечно, до того, как она собственноручно все не испортила.       И даже после этого он пытался снова и снова, пока она, по всей видимости, не добила все то хорошее, что он видел в ней.       Слабые люди не должны существовать — так бы она сказала раньше. Но японцы чинили даже разбитые тарелки — склеивали их обратно смесью клея и золота, подчеркивая каждую трещину, каждый скол. И хоть посуда не становилась прежней, она получала вторую жизнь, отражая на себе то, что с ней произошло.       Ксавье никогда не был слабым, несмотря на то, что Уэнсдей долгое время так считала. Но он был разбит, разрушен до состояния стеклянной крошки, и в этом была целиком и полностью ее вина.       У Уэнсдей никогда не было, и никогда не будет синдрома спасателя, но когда она видела, как его тонкие пальцы на мгновение зависают над бумагой, чтобы чуть позже изобразить совершенно невероятный мир, что-то в ней дергалось — возможно, желание взять клей и золотой порошок. И дальше откладывать и сопротивляться было нельзя, потому что Ксавье был сильным, но не всесильным.       Она просидела там до тех пор, пока не начало темнеть, и только выйдя из склепа и вернув замок на место, поняла, что замерзла. В воздухе отчетливо пахло морозом и дымом — директриса топила камин сосновыми поленьями. Предвкушая горячий кофе, Уэнслей поплотнее намотала шарф и поспешила обратно, ступая по своим следам и загребая краями ботинок снег из сугроба.       Ей вдруг стало спокойно: бесновавшиеся мысли свернулись у ее ног калачиком и теперь преданно заглядывали в глаза.       Когда она вернулась в замок, было уже совсем темно, и мрак разгоняли только фонари. Стуча зубами, она поднялась в Офелия-холл, сбросила с себя пуховик и потерла руки, вынуждая кровь двигаться быстрее, но это помогло мало: только в пальцах неприятно закололо.       С кровати донесся шорох, вынуждая Уэнсдей обратить внимание: Вещь гневно дергал пальцами, высказывая недовольство.       — Я прямо сказала, что хочу побыть одна, так чего ты возмущаешься? Одна — значит, совсем одна, без дополнительной компании. Не вижу, чтобы ты сильно скучал в мое отсутствие.       Вещь отпихнул от себя уже порядком зачитанный журнальчик и принялся жестикулировать с утроенной силой.       — Какая опасность? Тайлер не вернется так просто. К тому же, — она вытащила из рукава кинжал и повертела им, — я не безоружна и могу за себя постоять. Прекрати быть курицей-наседкой. И вообще, где Энид? Я думала, у вас вечер маникюра.       Вещь протянул ей пальцы, демонстрируя идеально отполированные ногти.       — Выглядит сносно. Она с Аяксом, да? Судя по тому, что в комнате от духов нечем дышать, да.       Он снова зажестикулировал, но уже спокойнее.       — Я была в склепе Крэкстоуна. Теперь это лучшее место для размышлений, раз уж здесь творится настоящее безумие.       Уэнсдей уселась на пол около теплой батареи и Вещь тут же оказался рядом и принялся дергать ее за палец, привлекая внимание.       — Я просто ходила подумать. Невероятно признаваться в этом, но я и правда налажала. Даже не знаю, как все исправлять.       Она повернула голову, услышав стук ногтей по доскам.       — Думаешь? Я бы послала к черту. Да, ты прав, он совсем другой человек, тем не менее… Ладно. Все, ладно, только прекрати!       Она хлопнула по полу, вынуждая Вещь замолчать, и он послушно закончил, но весь его вид так и говорило том, как он доволен — еще бы, переспорить хозяйку удавалось едва ли чаще, чем никогда.

***

      В те редкие часы, когда его голова была забита болью и сомнениями чуть меньше обычного, он запирался в мастерской, куда притащил обогреватель, и работал, позабыв обо всем. В состоянии, которое забирало все больше сил, ему хотелось ценить каждое мгновение, и именно потому он оставался здесь, продолжая рисовать даже когда за мутным стеклом темнело, и лампочка скорее развозила тени по стенам, чем освещала.       Ксавье никогда не работал в тишине — чем больше шума, тем проще было заткнуть фонтан голосов в голове, так что его любимым выбором был грязный гаражный рок –неуловимо прекрасный и живой, с посторонними звуками на фоне записи, с порой фальшивыми гитарами, со срывающимся на визг голосе вокалиста, без капли автотюна. Иногда ему виделось, будто где-то в мире есть кто-то, кто бесконечно на него похож, он играет на басу или на барабанах, и поет обо всем, что наполняет голову — от боли до настойчивого желания сходить в туалет. Может быть, этот кто-то объездил со своей группой весь свет, и был несравнимо счастливее. Ксавье очень на это надеялся.       Он как раз закончил с красной краской и оглядывал свою футболку на предмет пятен, когда заскрипели двери, удачно попав в паузу между треками. Ксавье резко обернулся — сюда редко кто приходил, и в большинстве случаев визиты становились неприятными. Ему пришлось потратить много времени, чтобы избавиться от ощущения, будто его вот-вот закуют в наручники.       Около входа неловко мялась Бьянка. Он цокнул языком, не скрывая недовольства, и поставил начавшуюся визгливую песню на паузу.       — Чего ты хочешь?       Она посмотрела на него с удивлением.       — А мне уже нельзя просто прийти и спросить, как ты?       Ксавье на это нечего сказать: несмотря ни на что, Бьянка всегда по-своему заботилась о нем. Но они практически не общались с того дня, как он вернулся в школу, и ее появление было неожиданностью.       — Что здесь произошло? Творческий кризис?       Он обернулся, равнодушно глядя на пол, усеянный смятыми листами.       — Вроде того.       Стоило ей прищуриться и пристально посмотреть, и он тут же ощутил себя лягушкой на столе, готовой к препарированию. Раньше под таким взглядом хотелось упасть на колени; сейчас же все, о чем он мечтал — спрятаться где-то подальше.       — Ты в последнее время совсем сник. Не приходишь на собрания Белладонны, весь подавленный. Дело в Уэнсдей, не так ли?       — Не так ли, — передразнил он ее, и сам не поверил в свою ложь.       Но он не сдастся просто так — режим дурачка у него на быстром наборе.       — С чего ты взяла вообще?       Вместо ответа она обошла комнату, рассматривая предметы, которые видела уже десятки раз, и уселась на его любимый стул. Раньше он обожал, устроившись на нем, посадить Бьянку на колени и зацеловать все ее светящееся от удовольствия лицо.       Она знала, что он вспомнит.       — Ну я же вижу. Раньше вы постоянно таскались друг за другом, а теперь даже не говорите. Не то чтобы я это не предвидела.       — Из нас двоих только я предсказываю будущее, — сморщился он, но она и ухом не повела — должно быть, выработанный за столько месяцев иммунитет к его мрачному настроению не давал сбоя.       — Мне жаль, что она поступила так с тобой, и если хочешь поговорить, то я рядом.       Он честно старался, но предательский смешок все равно прорвался наружу.       — О нет, спасибо. Обойдусь.       — Ты ведь даже к психологу больше не ходишь.       — Да, потому что его убили, а новый с Невермором сотрудничать не торопится.       Ей обидно: он видит это по тому, как поджимаются ее полные губы.       Она чертовски красивая: эти ее потусторонние глаза всегда заставляли его трепетать, и он балдел каждый раз, когда они соприкасались телами. До того, как он узнал, что она манипулировала им, конечно.       Невезение преследовало его с завидным постоянством: после Бьянки он увидел в Уэнсдей что-то иное, что-то дорогое. А она оказалась еще страшнее. И если от Бьянки его будто отшептала бабка, то в случае с Уэнсдей он, похоже, словил мощнейший приворот: его корежило сильнее, чем червяка на раскаленном асфальте.       Бьянка хлопнула рукой по крутому бедру и решительно встала, направляясь к выходу, и бросая через плечо:       — Хочешь сидеть здесь и страдать — ради бога. Скину свой плейлист для депрессии.       И шарахнула дверью.       Желание рисовать отпало: он рухнул на тот же самый стул и сгорбился, закрыв лицо ладонями и коротко застонав.       Все это было немного большим, чем он мог вынести.       Острое сожаление тут же просочилось сквозь его поры и наполнило мастерскую. Это же первая девушка, в которую он был по-настоящему влюблен, с которой они отрабатывали технику поцелуев, и их первый секс был до смешного нелеп и ужасен — но через неделю они повторили, и все получилось просто прекрасно. Одна из немногих, кто знал о нем все, и чуточку больше, она поддерживала его после скандалов с отцом и после смерти матери, и находила доброе слово даже для самых слабых его рисунков.       Ему казалось, если молчать о том, что болит, то оно со временем исцелится само. Но подобно гнойникам, которые надо вскрывать, боль продолжала рваться наружу, и не находя выхода, отравляла собой все то, что он любил и ценил.       Спустя неделю Уимс вызвала его к себе, и по одному лишь торжественному выражению лица, с которым она смотрела на него, Ксавье понял — психотерапевт все же будет.       — Отлично, что ты зашел сразу! У меня хорошие новости — я нашла тебе хорошую специалистку, с которой можно работать онлайн. Приступить можно завтра в четыре, она готова тебя принять.       С его плеч сняли корзинку, полную камней. Он даже выпрямился в кресле, впервые за долгое время почувствовав, что у него есть на это силы.       — Спасибо. Это очень вовремя. Спасибо, правда.       Ларисса, будто смутившись, улыбнулась — мягко, почти по-матерински.       — Я сделала свою работу, Ксавье. Надеюсь, она тебе поможет.       Он надеялся на это не меньше.       Ощущение, что его ботинки полны песка, оттягивающего ноги, слегка уменьшилось, и он с удивлением обнаружил, что способен перепрыгивать через три ступеньки — совсем как раньше.       Ему нужно было спешить, пока радость не утекла сквозь пальцы.       Бьянка в одиночестве стояла в Четырехугольном дворике, задумчиво рассматривая медленно падающий снег, и когда Ксавье, торопливо скользящий по обледенелым камням, оказался в паре шагов от нее, неохотно перевела взгляд прямо на его наверняка взволнованное лицо.       — Прости меня.       Она смерила его с ног до головы и лениво уточнила:       — За что на этот раз?       — За то, что вел себя, как мудак. Знаю, ты хотела помочь.       — То есть, как обычно?       Ксавье молча кивнул, глядя на белый саван, расстеленный поверх погорелой травы. Вот бы кто укрыл таким же то, что осталось от него самого.       Бьянка какое-то время молчала, а потом расслабила губы и сказала, уже куда мягче:       — Ладно.       — Спасибо.       Ему тут же стало легче дышать.       — Пообедаем вместе?       После они побрели к реке — выползшее солнце загнало в замок всех, кто его не переносил, но Ксавье хотел поймать каждый бледный луч, любую возможность напитаться теплом как можно больше. Бьянка устроилась на краешке мостика, и скинула с макушки капюшон, оставаясь в яркой голубой шапке, а Ксавье подвалился к ней под бок, пихаясь плечом и бедром.       Все, что их окружало, внушало покой: спокойная река, пока не скованная льдом, текла неспешно, и сквозь нее просвечивало дно. Ветра не было, и сидеть на легком морозе было приятно.       От Бьянки пахло знакомой до последней ноты акватикой, и он глубоко вдохнул, чувствуя, как вместе с ароматом его легкие наполнило спокойствие. Голова сама опустилась на пуховое плечо Бьянки, и она хмыкнула.       — Совсем устал?       — Угу. Плохо сплю. Всякая чертовщина снится.       Раньше он часто лежал на ее плече, когда был не в состоянии больше терпеть раздувающие голову мысли: стоило прижаться к ней, и его будто отпускало. Она знала его, как облупленного, и он так же хорошо знал ее, и несмотря на то, что они расстались не на самой лучшей ноте, он продолжал ее любить — но уже по-другому.       — С косичками?       — И с ними тоже. Сегодня я видел хайда. Точнее, его тень. Он мечется, не может принять решение без хозяина. Я чувствую его злобу, его жажду крови.       — Думаешь, он может вернуться?       — Думаю, это вопрос времени.       — Не переживай, милый. В конце концов, мы не просто школьники. В прошлый раз хватило Энид, значит, он не всесилен.       Это ее «милый» заставило его улыбнуться — он соскучился по нежности, что она дарила ему. По любой нежности, на самом деле. Отец не баловал его проявлениями любви, и теперь услышать приятное слово было редкостью — и оттого вдвойне ценно.       — Как там твой пилигримчик?       — Это ты так намекаешь, что готов поговорить об отношениях?       Она рассмеялась, и ее низкий грудной смех заставил его думать об урчании больших кошек.       — Может, и готов.       — Мы не торопим события, просто проводим время вместе.       — Что, даже не целовались? — поддразнил Ксавьер. Она фыркнула:       — Когда до этого дойдет, я тебя позову. Подержишь свечку.       Ксавье хохотнул — пожалуй, впервые за долгое время.       — Так что произошло, милый?       Смех оборвался.       Выворачиваться наизнанку всегда непросто — хоть перед психотерапевтом, хоть перед кем-то еще.       — Это все так неприятно. Она подозревала меня с самого начала несмотря на то, что я всегда был на ее стороне, даже когда ее идеи были откровенно бредовыми. Пригласила меня на бал лишь потому, что заметала следы — и в итоге пошла с Тайлером, чтоб ему провалиться. Подставила и отправила за решетку, а потом решила добить, заявившись туда и сообщив, что они целовались, и я — вот новость — не хайд. Как я могу после такого испытывать по отношению к ней хоть что-то хорошее? И это осознание того, что все просто поверили в ее обвинения, даже те, кто знал меня много лет.       Исповедь горчила на губах, и хоть он не высказал обвинение напрямую, это было очевидно. Бьянка не сказала ни слова, чтобы защитить его.       — Прости, Ксавье. Она была так убедительна.       Он дернул плечом.       — Да уж, у нее нашлись аргументы даже для тебя.       — И даже после всего ты на нее смотришь.       — Ну а как я это выключу? Такое не выдернешь из розетки. Но я не хочу прощать ее за то, что она делала и до сих пор делает.       После битвы она наступила себе на горло и обняла плачущую, раздавленную Энид. Но для Ксавье она не нашла даже двух слов.       — Я правда не хочу.       Он поглубже спрятал сжатые кулаки в карманы, и перевел взгляд на обнаженный лес.       — Мы говорили с ней на балу, — наконец произнесла Бьянка после долгого молчания.       — О чем?       — Сначала она жаловалась на каблуки. А потом, ну, знаешь, я была так зла на тебя, потому что ты поступил, как мудак, и сказала, что завидую ей и тому, что ей на все наплевать.       — А что она ответила? Дай-ка угадаю, какую-нибудь гадость?       — Вообще-то, она сказала «лучше бы мне было не плевать».       — Что-то новое.       — И я подумала: черт, это странно. А потом она буквально пытала Тайлера и…       — Погоди, что? — перебил ее Ксавье. — По-серьезному?       — Да, она привязала его к стулу и била шокером. Чему ты так улыбаешься? Твоя возлюбленная садистка!       Ксавье честно пытался сдержаться, но злорадство нашло дорогу и ясно отразилось на его лице. Сукин сын заслужил каждый вольт.       — По крайней мере, она выбила из него все дерьмо.       — Ревнивый придурок. Держу пари, ты бы подавал ей орудия помощнее. О чем это я? Ах да, потом она прыгнула под твою стрелу, и это натолкнуло меня на мысли… Она как будто эволюционирует. Отращивает эмоции, если хочешь.       — Звучит крипово.       — Похоже на правду. И раз уж я убедилась, что твои интересы касаемо ее никуда не делись, хоть ты это отрицаешь, напрашивается вопрос: что ты будешь делать? Ксавье пожал плечами, убирая волосы за уши.       — Ничего? Я слишком на нее зол.       — Серьезно? Скажи еще, что не мечтаешь о ней бессонными ночами и не посвящаешь рисунки!       Это грубо, и ему нечего ответить, потому что она права.       — Ты ужасная.       — Я говорю прямо. Ты сам меня позвал, терпи.       — А как бы ты поступила?       Она с жалостью покосилась на него.       — Ксавье, как я могу советовать? Ты же не пирожки печешь. Ты столько времени был от нее в очевидном всей школе восторге, что теперь ее всколыхнет только противоположная реакция. Мне даже интересно, как бы она отреагировала.       — Мы не на мышах эксперименты ставим!       — А какая разница?       Бьянка всегда была циником и бойцом в самом прямом значении этого слова, и ее слова заставили Ксавье засомневаться: действительно ли он хотел выбросить Уэнсдей из головы, или лишь отчаянно себя в этом убеждал?       Выводы складывались неутешительные: это топкое болото его не отпускало, и пока он с чудовищными усилиями освобождал одну ногу, вторая погружалась все глубже.       — Она как будто меня душит, а я даже сделать ничего не могу, — вырвалось у него.       Бьянка усмехнулась.       — Удушье — это такая вещь — когда перестаешь сопротивляться, то даже приятно. А вообще, знаешь, любовь — не всегда про страдания.       Конечно, он знал. В конце концов, они с Бьянкой долгое время были очень даже счастливы, распространяя любовное марево во все стороны.       — Она не обязана была отвечать тебе так, как ты хотел.       — Я знаю, просто…       — Не ее вина, что ты ждешь от нее реакций, на которые она пока не способна. Я понимаю тебя, но и ее тоже.       Ксавье снова было нечего сказать, и Бьянка, пользуясь случаем, продолжила:       — Помнишь, как Эльза пела? Отпусти и забудь. Тем более, я вижу, как она на тебя смотрит. Дай ей время.       — Что-то не припомню, чтобы Тайлер давал ей время.       — Да, я думаю, это одна из причин, почему сейчас она ведет себя так холодно. Это просто самозащита.       — Ты звучишь до ужаса логично, ты в курсе?       — Конечно, я в курсе. Не нужно хоронить себя заживо, как бы она не любила чернуху, такой подарок ей не оценить. А теперь идем обратно. Холодает, а ты без шапки.       Она встала и ловко взъерошила ему волосы, а потом протянула руку. Ксавье ухватился за теплую крепкую ладонь и встал следом.       — Ну, кажется, ты повеселел, — заключила она, оглядев его лицо. — Согласись, порой приятно поделиться с кем-то мыслями.       — Я хожу к психологу с двенадцати, не говори мне о таком. И кстати, Уимс нашла мне нового.       — Так вот что ты такой довольный.       Они пошли обратно, минуя стайку школьников помладше, катающих снеговика. Сухой снег рассыпался и не желал формироваться в комок, но их это не волновало — они тут же принялись валять друг друга по заметенным дорожкам, засыпая целые пригоршни за воротники и потрясая морковками, приготовленными для носа.       Ксавье хотел бы быть одним из них. Но даже в глубоком детстве он был больше повернут на своем внутреннем мире, чем на окружающем. И сейчас ему показалось, что он что-то упустил.       — А когда там следующее собрание Белладонны? Есть идея.