Творцы-мученики

у тебя чернеют глаза

и это такая тьма

что тишина режет уши, да

я, пожалуй, боюсь тебя

Jane Air — Западный Ветер

      — Твое видение было таким жалким, — заявила Уэнсдей.       Ксавье вздохнул и принялся помешивать свой двойной капучино с кленовым сиропом, уткнувшись взглядом в стол.       Как-то внезапно они оказались во Флигеле, просто потому что… ну а куда ее вести? К себе в спальню? Несмотря на произошедшее ночью, Ксавье был морально не готов показывать ей свои разбросанные по полу носки (спасибо, что не трусы), даже после того, как Уэнсдей пренебрежительно кинула «чего я там не видела». Может, у него особенные носки, откуда ей знать!       В школьную столовую на пончики? Конечно, это лучшее место, чтобы с кайфом разложиться и смачно разобрать каждую секунду его сна — это Ксавье еще не высказал Уэнсдей свои претензии по поводу того, что не влезь она ему в череп, и возможно, он бы увидел больше.       Автобус до Джерико оказался очень кстати — и Уэнсдей в ее любимой манере спихнула Ксавье с соседнего места, тут же свернувшись калачиком и замерев в такой позе на добрых пятнадцать минут. Он не возражал: где-то между позвонками он еще ощущал слабые отголоски ее эмоций — она была разобрана на куски и отчаянно собирала цельную мозаику.       Так что, как настоящий джентльмен, Ксавье привел ее в единственную приличную кофейню с целью накормить и напоить — может, подобреет.       Не подобрела. Но он мог наблюдать в режиме реального времени, как на впалые щеки возвращался бледный румянец, и взгляд из откровенно враждебного понемногу теплел до заинтересованного.       — Уж извини. Не нравится — посмотри свое.       Она даже не отреагировала — укол был слишком мягким. Но Ксавье и не старался.       — Так что по поводу сроков? — спросила она, прикончив завтрак и занявшись своим эспрессо.       Ксавье пожал плечами. Разговор получался не из лучших.       — Я помню хруст снега под ногами. Похоже на раннюю весну, когда все тает и замерзает по нескольку раз. Думаю, пока он просто принял решение о том, что придет.       — И как мне защищать школу, если я не знаю сроков? — эта досада в ее голосе могла сделать кислым даже кофе со стаканом сахара.       — Ты же в курсе, что в школе достаточно взрослых, чья обязанность — решать что-то подобное?       Почему она продолжала так старательно принимать эту ответственность на себя? Это был личный интерес? Еще бы, Тайлер же к ней катал.       В конце концов, разве Ксавье сам не мстил ей за то, что она причинила ему боль? Он мог сколько угодно отрицать это перед Эмибет, но знал — на дне его душонки все еще клубился черный туман, который с превеликим удовольствием наблюдал за тем, как Уэнсдей снова и снова сбивается с толку.       — Это мое дело. В прошлый раз мне никто не поверил, и к чему это привело? С самого начала стоило делать все самой.       Но сейчас ей верили все, так в чем проблема?       — И как бы ты поступила? Замучила его до смерти, а потом прикопала под забором?       — Это было бы предпочтительно, — серьезно ответила Уэнсдей. — Стольких проблем бы избежали.       Ему было совсем несложно представить эту картину: под луной (обязательно полной), а лучше под проливным дождем Уэнсдей роет могилу, а потом небрежно сбрасывает на дно хладный труп, прямо туда, где уже образовалась порядочная лужа. Раздался бы громкий хлюп, она бы удовлетворенно оглядела то, как он лежит, и принялась деловито засыпать его землей, а после отряхнула руки и пошла в школу, насвистывая что-нибудь классическое.       Ну что за красота. Ксавье глотнул остывающего кофе, наблюдая, как Уэнсдей задумчиво смотрит в окно.       — Так значит, ты до сих пор не доверяешь людям, — медленно произнес он, отставляя опустевшую кружку.       Уэнсдей медленно повернула голову — и Ксавье практически видел, практически ощущал, как с ее глаз посыпался пепел.       — Доверять? — в ее голосе сквозила усмешка. — С этим у меня некоторые сложности, учитывая произошедшее.       — Учитывая произошедшее, у меня тоже должны быть с этим проблемы, не думаешь? — саркастично передразнил ее Ксавье. — Особенно по отношению к тебе.       Она кивнула.       — Так и должно быть. Ты слишком мягок, и все этим пользовались. Я всего лишь воспитала в тебе твердость.       — На самом деле, этим пользовалась только ты. Не кажется, что это кое-что говорит о тебе, как о человеке?       — Может быть, я этого и добивалась?       Ксавье мрачно усмехнулся.       — Зачем ты так? Я не заслужил.       — Разве ты лучше? Мстишь при любом удобном случае.       — Скажи еще, что тебя задело хоть что-то из того, что я сказал или сделал.       — Нет, конечно! — фыркнула она, наполовину развеселившись, наполовину рассердившись. — Это было бы слишком щедро для тебя.       Он так и думал. Губы сами растянулись в улыбке, но по ощущениям это было так, будто кто-то раскроил ему лицо от уха до уха. Ксавье даже коснулся пальцами уголка рта, но крови не обнаружил.       — Знаешь, что самое обидное? Если бы ты попросила, я бы сам тебя впустил.       Уэнсдей скривилась, будто услышала несусветную чушь.       — Куда?       — Да куда угодно, — выдохнул Ксавье тихо, выпуская через рот всю боль, все то, что драло ему глотку столько времени, и сразу же становясь меньше, тоньше, хрупче.       Она молчала, медленно моргая. Ее полные губы слегка приоткрылись, обнажая в самом центре, там, где было влажно, бледно-голубую кожу — помада стерлась, пока она ела.       Вся такая острая, колючая — и крошечный островок нежности.       Как он обожал, когда с нее слетал весь этот налет — как позолота со старой новогодней игрушки. Тогда она становилась как будто бы живой. Уже не той, на кого он когда-то давно положил глаз — но совсем другой, новой и сложной, притягательной.       Многогранной.       Великолепной.       Ледяной, но все равно порочной.       Он бы сбежал от нее. Просыпался песком между пальцами, стёк каплями воды, сгорел до последней искры — но не мог.       А прямо сейчас еще и не хотел.       Она сидела ровнехонько напротив и сверлила его своими пуговицами-глазами. Ладошки лежали на краю стола, черный лак на ногтях слегка облупился, и сквозь тонкую кожу едва просвечивали голубоватые ручейки вен.       Ксавье поцеловал бы каждую, если бы она позволила.       Что с ним происходило? Еще немного — и он порвется на ленточки, не в силах вынести то, как его мотает из стороны в сторону.       — Ладно, — произнес он отрывисто, когда стало понятно — Уэнсдей ничего говорить не будет. — Предлагаю перемирие. Ты не задираешь меня, я не задираю тебя. Разбираемся с Тайлером, и расходимся. Идет?       Уэнсдей еле заметно пошлепала губами, оценивая предложение. На лице скользнул ленивый интерес, и затем она кивнула.       — А теперь закажи мне кофейный торт. В конце концов, должна же я получить с этого хоть что-то приятное.       Ксавье усмехнулся. Ради ее кривой улыбки он мог заказать целое меню.       В библиотеке царило оживление: близился сезон контрольных работ, и, похоже, каждый из учеников накопил достаточно долгов по учебе, чтобы засесть за одним из столов, обложиться всевозможными учебниками и наконец начать их выполнять, не забыв при этом скривить как можно более жалкую рожу.       Не то чтобы Уэнсдей была в их числе — ее собственные задания были давным-давно сданы, и она вполне могла бы здесь не появляться. Но у нее была причина, точнее, даже две. Первая — она искренне обожала звуки страдания, доносящиеся изо всех углов — скулеж и редкие рыдания приносили ей настоящее наслаждение. Вторая причина безбожно опаздывала, и если карма существовала, то она должна была нещадно икать прямо сейчас.       Уэнсдей окинула взглядом сгорбленные спины, хмыкнула и снова уткнулась в одну из книжек, что набрала с полок — непримечательная, с черной коркой, она была не слишком-то интересной, и ее стоило бы положить на место, но это означало встать, а ей было так лень двигаться после изматывающей тренировки в бассейне… так уж и быть, сойдет. Все равно она никогда ее не дочитает.       — А вот и я! — раздалось жизнерадостное, и в следующее мгновение перед Уэнсдей появилась улыбающаяся Энид, сверкая ярко-розовыми щеками. Стоило ей подпрыгнуть на месте, и на стол слетело несколько блестящих звездочек, в беспорядке покрывавших ее волосы. — Долго ждешь?       — Достаточно, — коротко ответила Уэнсдей, вкладывая в укоризненный взгляд как можно больше суровости. Не сработало: соседочка плюхнулась за стол, изрядно его пошатнув, и принялась выкладывать из сумки разномастные тетради и учебники.       — Мы с ребятами поздно закончили — практиковали новый танец. Ты же помнишь о моей кавер-дэнс группе?       — Да-а-а, — без энтузиазма протянула Уэнсдей, отпихивая покатившиеся в ее сторону карандаши.       — В самом деле помнишь?! — воскликнула Энид, подпрыгнув на месте. — Я хочу танцевать, музыка меня заводит, ничто не остановит наши движения, да! — пропела она, хлопая в ладошки и не обращая никакого внимания на то, что мешает остальным — шипение изо всех углов ее не остановило. — Давай отложим все планы, будем…       — Хватит, — скривилась Уэнсдей. — Слишком жизнерадостно, у меня сейчас начнется чесотка. Что это вообще за ерунда?       — О! Сейчас покажу!       Она в самом деле полезла в свой телефон, что-то там потыкала и повернула к Уэнсдей, давая возможность разглядеть группу очень ярко одетых парней.       — Смотри, вот они, слева направо: Намджун, Чонгук…       Уэнсдей цокнула языком, что могло означать только одно, и Энид, прекрасно зная, что именно, тут же осеклась.       — Если ты не остановишься, будешь сама сдавать свои долги по классической литературе.       — Ладно, ладно, — понуро протянула Энид, убирая телефон. — Поняла, это слишком. Так, что у нас в программе?       — Понятия не имею, что у тебя в программе — ты попросила меня — точнее, надо сказать, ты ныла, умоляя меня — посидеть с тобой, пока ты пишешь свои эссе. И вот я здесь, так что приступай.       — А ты не поможешь? — спросила она с щемящей надеждой.       — Я не собираюсь ничего за тебя писать, — отрезала Уэнсдей, демонстративно отворачиваясь.       — Ну хотя бы на ошибки проверить…       — Я перечеркну тебе каждую строчку. Каждую. Ты отвратительно безграмотна, ты знаешь?       — Знаю! — воскликнула Энид — радость высветилась на ее лице, как праздничная табличка. — Как хорошо, что у меня есть ты и я не опозорюсь!       — Ты прекрасно справляешься с этим в своем блоге.       — Что верно, то верно, — беззаботно ответила она, завозилась с учебниками и наконец затихла, сосредоточенно выводя на листах слово за словом, от усердия высунув наружу кончик языка.       Уэнсдей тихо вздохнула — сгусток хаотической энергии на время угомонился.       После того, как они с Ксавье вернулись в Невермор, она резво скрылась от него в Офелия-холле, просто потому что ей хотелось немного тишины и спокойствия. Одно его присутствие продолжало перетряхивать каждую клетку ее организма, мешая отстроить заново стены, которые ночью попросту рухнули, оставив их безо всякой защиты.       Ей было неуютно, голо, холодно.       Потому она не придумала ничего лучше, кроме как спрятаться в ванной комнате и забраться под обжигающе горячую воду, старательно смывая вместе с пеной все тревоги и переживания, и надеясь, что таким же образом все остаточное дерьмо вытечет из головы, оставив после себя скрипящую чистоту.       Это частично помогло: когда она, обмотавшись полотенцем, встала перед запотевшим зеркалом и стерла конденсат, оно бесстрастно показало и поджатые в недовольстве губы, и синяки под глазами, которые росли с каждой бессонной ночью, но также отразило и мрачный огонь решимости, загоревшийся в глазах.       Как бы ни было противно это признавать, теперь они с Ксавье были на равных: отрастивший остренькие зубки Торп теперь давал сдачи, да такой, что от его слов, как от пощечины, дергалась голова. Ему же хуже — Уэнсдей отстроит свою защиту, кирпичик по кирпичику, а потом размажет его по стенке.       Она знает его секрет, который на самом деле не секрет. В его голове, где она была совсем недавно, опухоль по имени Уэнсдей занимает такую большую территорию, что странно, как он все еще может соображать хоть что-то.       И это значит, что если Уэнсдей выстрелит, то ни за что не промажет. Нужно только выбрать стрелу поострее, да пропитать ее ядом.       — Эй, прием! Она что, в коме? — саркастичный голосок тонкой иголкой ворвался ей прямо в ухо, заставив сморщиться. Таким тоном говорила только Бьянка.       Уэнсдей подняла глаза от книги — ни одна страница за последние полчаса не была перевернута — и исподлобья уставилась на Бьянку, которая была слишком уж довольной. За ее спиной стоял Аякс, а еще чуть дальше мялся Ксавье.       — Спасибо, что спустилась ради нас на грешную землю, — фыркнула она. — У нас тут, вообще-то, разговор.       — А мне, вообще-то, наплевать, — в тон ей ответила Уэнсдей и захлопнула книжку.       — Нас приглашают поиграть в снежки! — воскликнула Энид с потрясающе раздражающим выражением лица.       Аякс энергично кивнул.       — Да, Белладонна играет сегодня. Не желаешь присоединиться? Энид уже согласилась.       Ну еще бы.       — Неужели элитное общество решило провести время с теми, кто в него не вхож? — поинтересовалась Уэнсдей с самым невинным выражением лица.       — Обязательно это так выставлять? — скривился Ксавье, привлекая к себе внимание. Уэнсдей с удовольствием рассмотрела его нервно закусанные губы, отмечая торчащие хлопья отгрызенной кожи. Нервничает, бедолага.       — Сейчас бы возмущаться, когда твои родители состояли там, — фыркнула Бьянка в притворном негодовании. — Воистину, мы теряем все, что создано предками, как же грустно!       — Глядя на то, что вы там делаете, я рада, что ваше несчастное общество потихоньку загибается, — парировала Уэнсдей. — Ни жертвоприношений, ни полнолунного колдовства… позерство, да и только.       — Правильно я понимаю, что зомби-малышка с нами не хочет? — лукаво спросила Бьянка, чуть придвинувшись. От нее пахло то ли водорослями, то ли какими-то водяными цветами.       — Не зови меня малышкой, — процедила Уэнсдей. — Я не играю в детские игры.       — Так и скажи, что боишься получить снежком в лоб и заплакать, — ухмыльнулась Бьянка. Аякс мягко рассмеялся, Энид едва сдержалась. Уголки губ Ксавье дрогнули.       Это был дешевый, максимально топорный прием.       — Как бы тебе плакать не пришлось, — пригрозила Уэнсдей.       К сожалению, этот прием сработал — на понт она бралась невероятно просто.       — Отлично, тогда встретимся во дворе после отбоя. Не забудьте перчатки!       — Я не соглашалась!       Ксавье, уже собравшийся уходить следом за остальными, вдруг обернулся и бросил через плечо:       — Ты же не упустишь возможности ткнуть меня рожей в снег, не так ли?       Она тут же представила, как хватает его за медные волосы и опускает в свежие, только что выпавшие хлопья. Еще раз. И еще.       Пальцы начали зудеть. Это было слишком соблазнительно.       — До вечера, — сказал он негромко и все-таки ушел.       — Поверить не могу, — сказала Энид, — ты согласилась поиграть в снежки. И что еще более странно, Бьянка тебя буквально уговаривала. Знаешь, мне кажется, она заделалась в свахи, другой причины у меня нет.       — Еще слово, — пробормотала Уэнсдей, — и ты будешь разбирать сама свои корявки. У тебя здесь неправильно, кстати. Деепричастный оборот и все такое.       Ее тонкий палец уткнулся в аккуратные строчки, показывая на ошибку. Энид тут же склонилась над тетрадью и укоризненно зацокала языком.       — В самом деле… Я и не заметила.       — Разумеется, это же не сплетни.       Энид хмыкнула, безо всякого сожаления перечеркивая свою писанину.       — Что и говорить — на моем таланте узнавать пикантные новости стоит весь Невермор!       Это было чистой правдой, и Уэнсдей не собиралась отрицать очевидное.       В свете фонарей снег переливался чистым серебром.       Уэнсдей шла первой, загребая сугробы голенищами ботинок, за ней следовала Энид, вооруженная двумя снеголепами — зеленый и синий, в форме уточки и сердечка, они сталкивались друг с другом, качаясь на веревочках, и гремели на всю округу.       Уэнсдей не нуждалась в этом сомнительном изобретении, но Энид ее не спрашивала, и она просто смирилась.       Остальные уже собрались: споры о том, где лучше играть, сотрясали всю округу. Кент, выглядывая из-под голубой ушанки, настаивал на чистой территории перед школой, Йоко упоминала стадион, который сейчас не использовался, а остальные с нескрываемым удовольствием наблюдали за тем, как они распалялись все сильнее.       — Лучше там, где нет дорожек, — предложила Энид, прерывая спор, — ни к чему добавлять дворнику работу. Как думаешь, Уэнсдей?       — Лес, — неохотно сказала она.       Он был идеален — ни одного фонаря, множество мест, чтобы устроить засаду, и возможность творить все, что угодно. К тому же, он продолжал манить ее, и с каждой минутой зов становился все отчетливее.       — Хорошая мысль, — согласилась Бьянка; ее голова едва выглядывала из-под ворота сине-сиреневого пуховика. — Тогда готовим снежки и вперед!       — Мы не будем делиться на команды? — удивилась Энид.       Аякс кровожадно потер ладони.       — Так будет только веселее!       — Я здесь! — раздалось издалека запыхающееся, и на дорожке показался Ксавье, держащий в одной руке шарф, а во второй перчатки. Его куртка была расстегнута, и из-под нее виднелся темный свитер.       Подготовился, гаденыш. Уэнсдей посильнее натянула собственные перчатки на пальцы. Настало время накормить его снегом так, чтобы он запомнил на всю жизнь.       — Только попробуй поднять на меня снежок, Аякс Петрополус! — воздела кулак Энид, а после подхватила Уэнсдей под локоток и потащила вперед — прямо туда, где, петляя между сосен, темнела узкая ленточка дорожки.       — Не упирайся, — прошипела она, когда Уэнсдей начала вырываться, — нам нужно лучшее место.       — Я думала, каждый за себя, — заметила она, отплевываясь от волос, что попали в рот.       Энид фыркнула.       — Чтобы я бросила тебя в одиночестве в лесу? Еще чего!       Наконец нырнув за дерево покрепче, они уселись прямо на снег и принялись катать снежки, дыша на рыхлый комочек, чтобы схватывался покрепче. Снеголеп справлялся откровенно дерьмово, но процесс все равно двигался, и спустя несколько минут перед ними выросла внушительная кучка.       — Что теперь? — спросила Энид, засовывая озябшие руки в карманы. — Не кажется ли тебе, что мы слишком разбрелись?       Уэнсдей подняла на нее глаза — черные бусины — и ответила:       — Когда начинается охота, нет ничего «слишком».       В тишине отчетливо раздались осторожные хрусткие шаги. Уэнсдей едва выглянула из-за ствола и прищурилась: сквозь сугробы медленно брел Кент, прижимая к груди ворох снежков. Яркая синева его глаз сверкала сквозь потемки — он активно искал жертву.       Как жаль, что умом матушка природа его не наградила. Медленно подавшись назад, Уэнсдей взяла один из снежков, и, кивнув Энид, в одно резкое движение выскочила из-за дерева, размахнулась, и отправила снаряд в цель. Спустя мгновение он ударился прямо об лоб и разлетелся снежным фейерверком, вызвав громкий визг.       — Попался! — торжествующе объявила Энид, и залепила вторым снежком для надежности.       — Черта с два! — рявкнул Кент и принялся расшвыривать свою ношу, хаотично и почти не целясь. Уэнсдей нырнула за ствол, слушая, как о него с глухим стуком ударяются все запасы. Прижавшись к ее плечу, хихикала Энид.       — Ты закончил? — поинтересовалась Уэнсдей, когда звуки наконец затихли, и осталось лишь его тяжелое дыхание.       Тишина.       Она встала, выглянула из-за дерева, и в следующий момент полетела на пушистый снег, сбитая взревевшим Кентом.       — Попалась! — пропыхтел он, принимаясь засыпать ее горстями снега. Энид взвизгнула и повисла на его спине, впрочем, не применяя ни капли силы.       Уэнсдей, отфыркиваясь, зашарила руками по сторонам, и наконец нашла то, что искала.       С глухим стуком снеголеп приземлился на защищенную толстой шапкой макушку. Нависший над ней Кент недоуменно поднял брови, и тут же получил еще раз, на этот раз сильнее.       — А ну-ка слез с меня. Живо. Ты уже умер.       — Нечестно! — заныл он, переползая на карачики и падая на задницу. Уэнсдей злорадно ухмыльнулась.       — Не мои проблемы, что ты не разглядел засаду в двух шагах. Ничего, в следующий раз повезет!       — На дворе конец февраля! — взвыл он пуще прежнего. — Все скоро растает!       — Ну-ну, полно, — снисходительно ввернула Энид. — Не ной, ты же большой мальчик. Посиди, отдохни пока.       — Я этого так не оставлю! — заявил он со всей серьезностью, и плюхнулся на торчащий из-под снега поваленный ствол.       — Трупы не разговаривают, — отрезала Уэнсдей, на что он только скорчил рожу, но рта больше не открывал.       Энид подобрала оставшиеся снежки и вприпрыжку последовала за Уэнсдей, которая продолжала сжимать снеголеп на манер оружия. Стараясь шуметь как можно меньше, они пробрались поближе, и встали за частыми невысокими кустами, высоты которых едва хватало, чтобы прикрыть их макушки.       Впереди разворачивалось побоище — по истоптанной полянке с дикими воплями катались Ксавье и Аякс, нещадно окуная друг друга лицами в снег. Бьянка стояла чуть в стороне и снимала происходящее на телефон, не забывая комментировать:       — Так его! Помнишь, в прошлом году пропала вся заначка сухариков? Так это он ее съел и свалил на меня! А помнишь, в прошлом году ваша лодка потонула? Это уже он виноват!       Уэнсдей моргнула, чуть растерявшись. Такого Ксавье — покрасневшего, со свалившейся шапкой и мокрыми волосами — совсем не хотелось ненавидеть. Не то чтобы она продолжала это делать, или когда-либо делала, просто он сейчас валялся, весь такой нескладный, хохочущий и фыркающий, с длинными пальцами, убирающими пряди с лица, с зубастой улыбкой…       Она отвела взгляд. Рядом стоявшая Энид переминалась с ноги на ногу.       — Я так понимаю, они уже не играют?       Уэнсдей ответила рот, но ответить не успела: с поляны донеслось торжествующее:       — Ага! Вот и вы!       И в следующее мгновение на них налетел хохочущий снежный вихрь, тут же сбивший с ног. Уэнсдей забарахталась, замахала снеголепом, но бесполезно — нападавший крепко придавил ее к земле и теперь шумно дышал куда-то в шапку, стоически терпя все удары по голове и по ногам — она отбивалась изо всех сил. Рядом в полный голос верещала Энид, впрочем, в ее голосе было слышно очевидное удовольствие.       — Да отвали ты уже! — рявкнула Уэнсдей, наконец выбившись из сил. Аромат моря и соли забивал ей нос, не оставляя никакого шанса на глоток свежего воздуха.       Ксавье тут же приподнялся, с насмешкой глядя в ее глаза. Его прямые ресницы были мокрыми от растаявшего снега.       — Сдаешься? — поинтересовался он невинно, рассматривая ее лицо так внимательно, будто она отрастила на лбу рога.       Уэнсдей обмякла. Но Ксавье рано расслабился — стоило ему слегка отстраниться, и она тут же саданула коленом куда-то вверх.       — Ну не туда же! — раздался жалкий скулеж, и Ксавье тут же скатился с нее и свернулся калачиком, держась пониже живота.       — Моя победа, — объявила она, не скрывая торжествующей улыбки, и поднялась на ноги. Рядом все еще барахталась Энид. Бьянка подбежала ближе, донельзя довольная.       — Подумать только, — начала она, размахивая телефоном. — Какой контент! Готическую принцессу изваляли в снегу! Ой, Аддамс, у тебя тушь потекла!       И она расхохоталась, зажмурившись и схватившись за живот.       Уэнсдей наклонилась, зачерпнула горсть снега, тщательно спрессовала и швырнула прямо ей в лицо.       — Ой, Барклай, у тебя тоже!       — Как приятно видеть, что мои ученики весело проводят время, — раздалось ледяное со стороны школы.       Все, как по команде, повернули головы — на дорожке, подсвеченная далекими фонарями, стояла мисс Уимс — в шелковой пижаме и распахнутой шубе поверх. Не накрашенная, если не считать ярко-алой помады, с которой она, должно быть, родилась.       И очень злая.       — Если вы забыли, сегодня днем было объявление о том, что в школе введен комендантский час, и после заката школу покидать нельзя. Ах да! Вас же не было на собрании!       — Было собрание? — громким шепотом поинтересовалась Бьянка у Энид, и та пожала плечами.       — Прекрасно! — прогремела мисс Уимс. — Раз уж теперь вы в курсе, настоятельно рекомендую вернуться в школу. И не сомневайтесь, новости об этом проступке обязательно дойдут до ваших родителей!       — Можно не надо… — заныл Кент, невесть, когда появившийся из-за кустов.       — А раз вы имеете наглость спорить со мной, — ее голос был острее клинка, — то будете убираться в библиотеке всю следующую неделю.       — Что?! — взвыл Аякс.       — Нет! — вторила ему Энид. — Там же пауки!       — Хотите две недели?       Они закрыли рты так быстро, что клацнули зубы. Повисла тишина.       Развернувшись так, что полы шубы хлопнули ее по ногам, директриса скомандовала:       — Тогда марш в школу! И Мисс Танака, я вас прекрасно вижу, вы не прозрачная!       Йоко отлепилась от ствола, за которым пряталась, и уныло поплелась следом за остальными.       Еле переставляя ноги в отяжелевших мокрых ботинках, Уэнсдей жалела лишь об одном — причина, по которой на роже Ксавье расцветали красные подмороженные пятна, крылась вовсе не в ней.