Тьма

      Пристань Лотоса пуста и молчалива.       Нет, люди снуют туда-сюда, как и прежде, ведут торговлю, заключают сделки, пьют вино, влюбляются – словом, живут своей обычной жизнью. Такой, казалось бы, давно забытой из-за постоянных войн. Все наконец-то начинает возвращаться в прежнее русло, и люди лишь придают этому течению новый импульс. Пристань Лотоса гудит, словно улей. Журчит, словно весенний горный ручей.       Но Цзян Чэн слышит этот шум словно черезпелену. Сквозь мутную воду, сквозь рассеянную в воздухе взвесь тумана. Он заперт в коконе собственных не пережитых чувств и болезненных воспоминаний. Крики с поля боя он воспринимает такими же реальными, как и слова тех, с кем разговаривает. Иногда они звучат одновременно. Это мешает сосредоточиться, он хмурится, склоняет голову, чтобы прислушаться к тому, что говорит его помощник. Но голоса внутри становятся только громче. Вэй Ин смеется и травит дурацкие шутки, а потом с шумом отпрыгивает в сторону, потому что Цзян Чэн скор на расправу, он знает, он знает.       – Восстановление храма на Пристани Лотоса до сих пор под вопросом, глава Цзян, – докладывает помощник. Ворох бумаги в его руках шуршит и заставляет Цзян Чэна болезненно морщиться.       – Чего ты снова обозлился, А-Чэн, это всего лишь вино, – фыркает Вэй Ин, а «Улыбка императора» игриво булькает в кувшинчике. Цзян Чэн снова морщится, словно от головной боли.       – Местные жители просят восстановить храм, однако, учитывая, что он почти дотла был сожжен кланом Вэнь… – продолжает его заместитель и голос его звучит ровно, самую малость монотонно. Цзян Чэн прислушивается.       – Ну, подумаешь, что пить запрещено! Никто не узнает, если ты не сдашь меня этому Лань Чжаню, – Вэй Ин перебивает, уговаривает его почти ласково, убалтывает, зная, что никто и никому его никогда не выдаст.       – Ты умер! – говорит Цзян Чэн и сжимает зубы. Будто хочет сплюнуть. Или разрыдаться, словно обиженный ребенок, которому наобещали подарков и ничего не дали.       – Глава Цзян?.. – недоуменно переспрашивает помощник.       – Я умер, – соглашается Вэй Ин со вздохом и исчезает.       Цзян Чэн почти жалеет. Он смотрит на своего подручного долгим, тяжелым взглядом. Тот остается на месте и не думает исчезать. Хотя мог бы: разбираться с этим храмом Цзян Чэну сейчас совсем не хочется. Он вздыхает.       – Все в порядке, – говорит он.       Все в таком же порядке, как если бы солнце обрушилось на мир и выжгло бы здесь каждую травинку. Как если бы вечный холод и беспроглядная ночь окутали после этого безжизненную землю. И дикие ветры гоняли бы по ней пыль и прах туда-сюда.       – Пусть его уничтожат.       – Его? – помощник выглядит обеспокоенным.       Цзян Чэн невесело усмехается.       – Храм.       – Ах да… храм. Я понял, глава Цзян, немедленно отправляюсь исполнять ваш приказ, – он кланяется и уходит.       Цзян Чэн смотрит ему в спину и думает о том, что ему бы тоже хотелось вот так встать и уйти. Вот только от себя не уйдешь.

***

      Кошмары немилосердны. Они приходят к нему бесконечной чередой, плавно перетекают один в другой, а потом подкидывают его на постели в холодном поту, с сердцем, что едва выдерживает собственный бешеный ритм. Они дают ему отдышаться, наловить ртом жаркого влажного воздуха, от которого не становится лучше – и утягивают обратно, в пучину, из которой нет выхода. В жуткое месиво из сожалений о том, что было и мыслей о том, что могло бы быть, если бы…       – Ничего, – говорит его отец, безжизненный, мертвый. – Ты все равно так и не понял девиз Юньмэн Цзян. Посмотри, что ты наделал.       – Ничего, – говорит его мать, такая странно живая. – Ты все равно никогда не был ему нужен. А твой верный друг предал тебя. И принес нам всем погибель. Я, как всегда, была права. Что скажешь, Цзян Чэн?!       – Ничего, – говорит Вэй Ин и хмыкает. Белый, словно сама смерть, в черных одеждах. – Справляйся как-нибудь сам, А-Чэн. У меня теперь другая семья, твой клан, как и ты сам, для меня значили… знаешь, что? – он улыбается.       – Ничего, – говорит Яньли, и красное пятно растекается по ее белым траурным одеяниям. – А-Сянь, А-Сянь, А-Сянь.       Цзян Чэн молчит. Он слушает их и не перебивает. Он проживает все свои кошмары от начала и до конца. Они жестоки к нему, они делают ему так больно, что кажется, легче вонзить меч в собственное сердце, чем слушать таких родных, и ставших такими безразличными к нему людей. И все же он внемлет им. Смотрит на них. Запоминает их голоса. Их жесты, их взгляды.       Они оставили его совсем одного в этом мире.       Они остались только в его страшных снах.

***

      Тьма живет собственной жизнью в Пристани Лотоса. Цзян Чэн замечает это не сразу. Понемногу. В отсветах огня на стенах будто появляется больше движения, чем нужно.       Его тень как будто останавливается на мгновение позже, чем это делает он сам.       В углах его покоев тьма собирается в настолько черные непроглядные сгустки, что даже прямой свет свечи не способен их рассеять.       Тьма следует за ним по пятам по всем его комнатам, перебирается из-под его постели в столовую, где таится под массивной столешницей. Из столовой она идет за Цзян Чэном в тронный зал и прячется там у самых его ног в складках его одеяний. Он знает об этом и особенно чувствует, как это пугает его подданных. Они боятся подходить ближе, мнутся, но словно не решаются переступить некую невидимую черту между ними и Цзян Чэном.       Иногда Цзян Чэн говорит тьме спрятаться куда-нибудь подальше, и тогда люди осмеливаются подойти. Им как будто становится легче дышать и проще говорить, когда ее нет рядом.       Но стоит кому-то сказать главе Цзян слово поперек, тьма тут же заполняет собой все пространство вокруг, лишая реальность ярких цветов. Словно огромная туча накрывает тронный зал, и все делается блеклым, черно-белым. Люди замолкают, испуганно замирают. В следующий миг все разногласия исчезают, словно их никогда и не было, а краски вновь наполняют мир.       А после приема, когда Цзян Чэну хочется побыть в одиночестве, он уходит в беседку посреди лотосового озера, и тьма всегда зиждется за его спиной. Прячется в тени его шагов, в полах его ханьфу, иногда забирается даже в рукава.       Цзян Чэн не знает, что это. У этого нет имени. Есть только ощущение странной правильности: пока это создание рядом, он не слышит никаких голосов. Пока тьма плещется у него ног, он не видит кошмаров.       И если это – не лучшее лекарство, то что?       И лечит его вовсе не время. Хотя оно, несомненно, течет неумолимой рекой.

***

      – Раз, два, три! Все замри! Кто не замер, к тому я злобным призраком приду, того душу украду!       Цзинь Лину пять, и он разучивает дурацкую детскую считалочку. Прыгает на одной ноге, потом на другой, считает свои игрушки, рассаженные по кругу, но останавливает крошечный пальчик на Цзян Чэне.       – Мою, что ли, душу украдешь? – усмехается Цзян Чэн и подхватывает племянника на руки одним быстрым движением.       Цзинь Лин взвизгивает от неожиданности. А потом возмущается:       – Я злобный призрак, дядя!!! Ты, что, не видишь?!! Отпусти меня! Я злобный! Я очень опасный!       Цзян Чэн хохочет в голос и только жмет ребенка крепче к себе, несмотря на все его протесты. Потом его, конечно, все же приходится выпустить, потому что обниматься Цзинь Лин не любит. Любит, но никогда в этом не признается, и будет до последнего вредничать.       – Раз, два, три! Все замри! – повторяет он так понравившуюся ему считалочку.       – Кто не замер, к тому я злобным призраком приду, того душу украду! – повторяет хором с ним Цзян Чэн – он и сам уже успел выучить ее. Цзинь Лин смеется, довольный, что дядя играет вместе с ним.       А Цзян Чэн вдруг замирает и бросает взгляд в самый темный угол в комнате.       – Злобным призраком приду? – повторяет онеще раз, тихо. Тьма легонько колышется. Соглашается.       – Убью, – сквозь зубы шепчет Цзян Чэн. – Хоть ты и так уже умер.