Очарованный|Enamored

      Грейнджер встречает его на пороге. Он замечает, как меняются эмоции на её лице.       — Всё так плохо?       Драко усмехнулся.       — Ещё хуже.       — Я уложила Скорпиуса спать час назад. Не хочешь выпить?       Она поворачивается на каблуках, не дожидаясь ответа, и он следует за ней.       — На комнате стоят заглушающие чары, так что мы его не разбудим.       Драко в курсе, поскольку она всегда так делает. Хитрое волшебство, чтобы она услышала, если Скорпиус проснется, а до него не доходит ни звука. В тысячный раз он осознает, что ему нравится видеть эту ведьму со своим сыном. Это чертовски несправедливо.       — Я не понимаю, как тебе удается так легко уложить его спать, — Драко наконец обретает голос. — Когда я его укладываю, он вечно не хочет спать.       Она мило посмеивается. Грейнджер стоит спиной к нему, пока откупоривает бутылку огневиски для него. Она не пьет его — именно по этой причине Драко держит красное вино в своей квартире, — но он наблюдает, как она наливает и себе, а затем ставит его бокал на стойку.       — Присаживайся, Драко. Ты ужасно выглядишь.       — Ох, ну, наверное, поэтому свидание было худшим из всех.       Она закатывает глаза и обходит стойку, чтобы сесть рядом с ним. Грейнджер забирается на барный стул, который слишком высок для нее, но она уверяет, что ей комфортно.       — Ты прекрасно знаешь, что выглядишь безупречно, Малфой.       — О, я опять Малфой?       — Только когда ты ведешь себя как невыносимый болван — практически всегда. Я имею в виду, ты какой-то печальный. Что случилось?       Он слишком долго пьет, чтобы потянуть время, и сосредотачивается на жжении в горле.       — Она была милой ведьмой.       Драко увиливает. Он не хочет вдаваться в подробности, но Грейнджер не оставляет ему выбора. Грейнджер с ее сузившимися глазами и зубами, впивающимися в нижнюю губу. Сегодня ее волосы убраны в пучок, и он уверен, что потребовалось несколько резинок, чтобы закрепить их на месте.       — Ты же ненавидишь завязывать волосы.       — Твой сын раньше дергал меня за волосы, чтобы привлечь внимание.       Грейнджер смеется, когда предаётся воспоминаниям, и это главное. Именно поэтому это чертово свидание не задалось.       Та ведьма даже не улыбалась, когда говорила о Скорпиусе. Даже ее глаза так не загорались, как озаряется всё лицо Грейнджер при упоминании о его сыне.       У него пересохло в горле, когда он понял это.       — Так что я завязала их на всякий случай. У него хватка пятилетнего ребенка, честно говоря. Хватит тянуть время. Она была милой? Что? Теперь тебе не нравятся милые девушки? С каких пор ты стал мазохистом?       Он застонал. Нет, ему не нравятся милые девушки. Ему, очевидно, нравятся абсолютно невыносимые.       — Мне не понравилось, как она говорила о Скорпиусе.       Грейнджер замерла, и ее глаза сузились.       — Что ты имеешь в виду?       — Я не имею в виду… сиськи Мерлина, ты выглядишь так, будто готова пойти на преступление.       Она изогнула бровь. То ли дерзость, то ли обещание. Он не знает, что страшнее.       — Если она грубо отозвалась о моем любимом мальчике, то, вполне возможно, мне придется.       Безразмерный джемпер соскальзывает с ее плеча, а он не может думать ни о чем, кроме того, как ему хочется схватить и потянуть ее, пока его губы не окажутся напротив.       — Скорее... Она знала, что у меня есть сын, но не понимала, как это может отразиться на отношениях. Похоже, у нее сложилось впечатление, что я не посвящаю ему все свое время или хотя бы его часть.       — Это нелепица. Любой, кто знает тебя, осведомлен о том, как ты привязан к Скорпиусу.       Он потирает затылок.       — Очевидно, она решила, что я играю роль отца только на публике.       Грейнджер фыркнула.        — Тогда скатертью дорога. Чего она ожидала от тебя? Что Скорпиус будет с няней всё время?       — У меня сложилось именно такое впечатление.       Она поморщилась.       — Мне жаль, что все прошло не очень удачно.       — Я знал, что не сложится. Все в порядке.       Грейнджер жадно глотает огневиски. Ее плечи опускаются, когда она ставит стакан на место.       — Эм, ну, вообще-то, есть ещё кое-что, о чём мне нужно с тобой поговорить.       Его желудок опускается, и, не думая о том, как это будет выглядеть — или что это может выдать, — Драко осушает свой бокал.       — Скорпиус спросил меня, почему у него нет матери, — Грейнджер говорит это на одном дыхании, и его пальцы крепко сжимают бокал. — Я знаю, что у вас уже был этот разговор, но его вопрос застал меня врасплох. Когда я попыталась объяснить, что Астория заболела, он кивнул головой, но спрашивал не об этом.       Вот уже несколько месяцев Скорпиус спрашивал то же самое и его, а совсем недавно он начал спрашивать, почему у него снова не может быть матери.       — Понятно. Он расстроился?       Грейнджер прикусывает внутреннюю сторону щеки так сильно, что он видит, какой дискомфорт это вызывает.       — Эй, прекрати. Просто скажи мне, как он отреагировал, Грейнджер.       Она сжимает кулаки.       — Он спросил меня, что бы его мама делала для него, — ее пальцы дрожат, и он не может проглотить комок в горле. — И я рассказала ему, что мама готовила бы ему ужин, играла бы с ним, читала бы ему, укладывала бы его спать. Он спросил меня, взяла бы она его в магазин или в маггловский зоопарк...       Эта выдра похожа на твою выдру, Гермиона!       Ее глаза слезятся, и ему хочется прижать ее к своей груди и поцеловать в макушку. Теперь она даже не смотрит на него.       — Боже, я не хотела плакать. Прости меня. Просто... Когда я сказала ему, что да, что его мама обязательно сделала бы для него все эти вещи, Скорпиус сказал мне: «Но ты делаешь все эти вещи».       Внутри у него все похолодело.       — Скорпиус попросил разрешение называть меня мамой, — Грейнджер распускает волосы и погружает в них пальцы. — Он сказал, что просто хочет попробовать. А когда я попыталась сказать ему, что не стоит, он начал плакать.       Драко соскальзывает со своего места и обхватывает ее обеими руками.        — Иди сюда, Грейнджер, — его подбородок упирается ей в макушку, и он медленно поглаживает ее по позвоночнику. — Ты лучшая ведьма в жизни Скорпиуса, ты знаешь это, не так ли? Нет никого другого, кому бы я так безоговорочно доверил своего сына.       — Я испачкаю тебя.       Он фыркнул.       — Что случилось потом?       Грейнджер шмыгает.       — Я читала ему, и когда уже укладывала его спать, он спросил снова. А потом он сказал, что ему нравится притворяться, но он хотел бы, чтобы я была его мамой по-настоящему.       Драко чувствует, что его ноги подкашиваются. Черт, черт, черт. Он никогда ничего не говорил сыну. Не говорил об этой ведьме как о чем-то большем, чем просто о друге, но мог ли Скорпиус что-то заметить сам? Скорее всего, он провел так много времени с Грейнджер, что сам сделал такое предположение, но...       — Мне так жаль, — шепчет Грейнджер, и он чувствует, как ее руки хватают его за рубашку. — Я не хотела сбивать его с толку, и я знаю, что усложнять ситуацию для него — последнее, чего бы ты хотел, но...       — Ты ни в чем не виновата.       Он пытается отстраниться. Но она нежно прижимается к нему.       Достаточно нежно, чтобы он понял, что тоже хочет притвориться. Если он закроет глаза, то сможет представить, что это больше, чем утешение, и что она тоже хочет быть в его объятиях.       Но вместо этого он держит глаза открытыми.       — Все в порядке, Гермиона. Я поговорю со Скорпиусом завтра.       Она делает самый слабый кивок, на который только способна, но не отстраняется.              

***

             Перед тем как встретиться с Грейнджер в отделе, он приглашает сына на завтрак. Отчасти потому, что его не будет две ночи, но в основном потому, что важно обсудить прошедшую ночь, пока она еще свежа в памяти. Поскольку разговор с миниатюрной версией себя, скорее всего, не будет простым, Драко разрешает сыну заказать больше еды, чем он может съесть — хотя клянется, что может — и переборщить с сиропом.       — Как тебе с Гермионой?       Скорпиус размазывает сироп по губам, несколько крошек застряли в уголках рта.        — Замечательно, — он проглатывает еще один кусочек. — Мы ходили в магазин, и я купил шоколад. Она самая лучшая.       Так и есть.       Драко прочистил горло и отпил чая. Его голова все еще пульсировала от двух стаканов огневиски. Второй был выпит, как только Грейнджер перестала плакать, и прежде чем он подумал, что может улечься к Скорпиусу, не разбудив его.       — Скорпиус, ты спрашивал Гермиону, можешь ли ты называть ее своей мамой?       Вилка Скорпиуса со звоном упала на стол, и он отвернулся от Драко в сторону туалета.       — Я... — его щеки розовеют, и заметно, как блестят его глаза от наступающих слез. — Она рассказала тебе?       — Она должна была, Скорп.       Он отталкивает свою тарелку и зарывается лицом в маленькие ладошки.       — Я люблю Гермиону.       Боже, я тоже.       — И она любит меня, — говорит Скорпиус хриплым голосом. — Она говорит мне это все время. Если кто-то обидит меня, она сделает ему больно в ответ.       Драко посмеивается, потому что это правда, потому что она действительно на это способна. Потому что синдром спасателя Гермионы Грейнджер не знает границ.       — Я хочу, чтобы она была моей мамой.       Драко поперхнулся.       — Скорпиус, этого не... Гермиона и я не...       — Ты ходил на свидание прошлой ночью, — заявляет Скорпиус, глаза слезятся, и Драко знает, что его сын потирает руки под столом. — Мне не нужна никакая другая мама. Мне нужна только Гермиона.       О, черт возьми. Как он собирается выкручиваться?       — Ты можешь полюбить Гермиону? Она же самая лучшая.       Внутренности Драко разрываются, а бесполезный орган в его груди, кажется, вот-вот откажет. Он многое сделал ради счастья Скорпиуса, но ложь не входит в его планы — только если она не во благо. Но ему кажется, что он все равно тонет, и подняться на поверхность означает признать то, что он знает уже несколько месяцев.       Он протягивает руки через стол и накрывает обе руки сына.       — Скорпиус, конечно, я люблю Гермиону.       — Ты говоришь это и о моей маме, но потом говоришь, что ты... — брови Скорпиуса сошлись вместе.       — Я говорю, что уже не люблю ее.       Это, конечно же, ложь. Они с Асторией были вместе всего несколько лет, прежде чем проклятье крови поглотило ее. Но, несомненно, он всегда будет любить Асторию, но то, что он пытался сказать Скорпиусу, точно выбьет его из колеи.       — А как же Гермиона?       Есть два варианта: солгать или сказать правду. Первое означает, что его сын почти наверняка расскажет Грейнджер, а второе — она может вообще никогда не узнать. Оба варианта ужасны и разрывают ему грудь, но он обещал не лгать о том, что должно быть сказано.       И он думает, что нет ничего более желанного, чем признаться любому, кто будет слушать, что он безнадежно влюблен в Гермиону Грейнджер. Ведьму, которая стала его напарником, единственным человеком, кроме матери, которому он может доверить своего сына, и лучшим другом.       — Папа?       Драко ущипнул себя за переносицу и выдохнул.       — Я открою тебе секрет, если ты придвинешься поближе.       Скорпиус выглядит настороженным, но сползает со скамейки и садится рядом с ним.        — Это хороший секрет?       Лучший и худший.       Наклонившись, Драко шепчет Скорпиусу на ухо, достаточно тихо, чтобы никто не услышал.       — Ты не будешь рассказывать Гермионе, ладно? Я должен сказать ей сам. Обещаешь?       Скорпиус протягивает мизинец, как учила его Грейнджер.       Его сердце физически болит. Куда бы он ни посмотрел, везде напоминание о ней.       — Я действительно влюблен в Гермиону.       Скорпиус радостно кивает.       — Да, я знал это!       Вот же маленький засранец.

***

      — Нет!       Грейнджер смотрит на него, наполовину накинув пиджак, и повторяет.        — Нет? Что ты имеешь в виду?       — Я имею в виду, что ты не пойдешь на задание с Энтони Голдстейном в качестве напарника, — огрызается Драко. Как только она сообщила ему это, он вскочил со стула и перекрыл ей проход. — В последний раз, когда ты...       Она поправляет воротник.       — Ты не можешь продолжать вспоминать об этом. Это было больше двух лет назад, и это было не более чем рана.       Ложь.       Это воспоминание заставляет его хотеть избить этого волшебника во второй раз.       — Мне все равно, даже если бы прошло пятьдесят лет, ты больше не пойдешь с ним на задание.       Грейнджер вздергивает бровь.       — Это не тебе решать. У тебя в этот день отгул, Драко. А он мой запасной напарник. Если ты не заметил, я теперь большая девочка, и раз уж на то пошло, я буду аккуратней, — она пожимает плечами. — В любом случае, это было так давно. Уверена, что в этот раз проблем не будет.       — Нет, — рычит Драко. — Он ни черта не умеет обращаться с палочкой, и я не позволю тебе идти на задание с человеком, который не знает, как защитить своего напарника!       — Как бы это ни было приятно, когда мне говорят, что я могу делать, а что нет, я собираюсь уйти. Миссия уже согласована, как и твой отгул на день рождения, так что, полагаю, тебе придется смириться с этим.       Грейнджер поворачивается, чтобы уйти, ее рука почти дотянулась до ручки, и она вздрагивает, когда Драко хватает ее.       Между мыслью, пришедшей ему в голову, и движением вперед проходит секунда. Секунда, чтобы повернуть ее. Секунда, чтобы она ударилась спиной о стену рядом с дверью. Его руки по обе стороны от ее головы.        — Слушай меня, Грейнджер. Хорошо? Просто слушай.       Он чувствует, как учащается ее дыхание, когда она смотрит на него, но сейчас он не в состоянии думать об этом.       — Я знаю, что не могу остановить тебя, но он не будет прикрывать твою спину, как я.       Она ерзает и отворачивается от него.       — Может, и нет, но я думаю, что смогу провести этот вечер без тебя. Правда, твоя мама запланировала праздничный ужин больше месяца назад. Она будет недовольна, если ты не придешь.       — Мне все равно, что подумает моя мать. Это ничто по сравнению с тем, как я отреагирую, если передо мной снова появится олень Поттера и сообщит, что ты без сознания. Ты ведь помнишь, что тогда произошло?       Грейнджер жмурится.       — Конечно, я помню.       Бывают моменты, когда он не может контролировать свои чувства к ней, и это ужасает, когда они вырываются на поверхность. Он думал, что она может не очнуться, и его сдерживали многочисленные целители. В памяти всплывает момент, когда он так сильно бил Энтони, что его могли отстранить от работы или того хуже.       На праздновании ее дня рождения, когда они оба были пьяны, и он намотал ее локон на палец. Он хотел поцеловать ее. Драко до сих пор думает, что Грейнджер бы ему позволила.       — Я подам запрос Робардсу, чтобы он отправил меня на миссию.       — Драко...       Его рука сжалась в кулак над ее головой. Он не должен быть так близко к ней, но и отстраниться не может.       — Если ты собираешься сказать, что Голдстейн справится...       — Но он справится!       — Единственное, что может Голдстейн — это получить по морде, — сухо говорит Драко. — Я не уверен, что ты направишь запрос Робардсу, поэтому я сделаю это сам.       — Тогда я должна рассказать тебе, что это за миссия, — начинает Грейнджер. — Правда, это совсем другое...       Драко заставляет себя отстраниться и отмахивается от нее.       — Она не может быть хуже, чем другие миссии, на которых мы были, Грейнджер.

***

      В данный момент Драко понимает, как сильно он ошибался. Нет, это задание не похоже на те, которые они получали в прошлом. Они вместе патрулировали Хогсмид, Косой и Лютный переулки в обычные рабочие дни. Он ходил с ней на разведку потенциальных восстаний, на поиски Пожирателей смерти. Они вместе расследовали убийства и преступления, и он может с уверенностью сказать, что нет более подходящего напарника, чем эта ведьма.       — Только наблюдение, — говорит им главный аврор Робардс.       Он бросает на Драко взгляд, который говорит о том, что ему прекрасно известно, почему он хотел участвовать в этом задании. Возможно, он знает куда больше.       Как выясняется, это не та миссия, во время которой они разведают бар, сядут на расстоянии и будут наблюдать за целью.       — Они часто посещают этот ресторан, — говорит Грейнджер в лифте. — Чтобы подобраться к ним поближе, мы будем выдавать себя за семейную пару, под чарами гламура, конечно, и хотя мы не будем взаимодействовать с ними напрямую, мы постараемся выяснить, для чего они собираются.       Незаконные зелья, вот чем занимается эта супружеская пара, и в данный момент Драко наплевать на это. Он в аду, который сам себе устроил.       — Я пыталась сказать тебе, что все будет по-другому, — говорит Грейнджер, когда лифт с толчком останавливается. —Ну, чудесно. Он снова застрял. В любом случае, это не совсем обычно. Сможешь ли ты притвориться?       Его голос застрял в горле.       Конечно, это ад. Если бы он не ввязался в это задание, то Энтони Голдстейн выдавал бы себя за ее вторую половинку, и от этого содержимое его желудка рвется наружу.       — Это не будет проблемой.       Гермиона прикусывает нижнюю губу.       Он хочет прижать ее к стене лифта, пока тот застрял, и целовать ее до тех пор, пока она не поймет, как далеко он зашел. Пока ее пальцы не запутаются в его волосах, и та красивая красная помада, которой она накрасила губы, не размажется. Пока на его воротнике не останутся красные следы, а ее губы не распухнут от его поцелуя.       — Ты уверен? — спрашивает Грейнджер. — Что ж, я скажу тебе то же, что и Энтони. Если тебе нужно, ты можешь представить на моём месте другую ведьму, чтобы всё получилось, в этом нет ничего страшного. Мы просто должны быть убедительными.       Нет на свете ни одной женщины, о которой он мог бы думать охотнее, чем о ведьме, стоящей перед ним.       Но лифт начинает движение, и он пораженно умолкает.       

***

      Сегодня она блондинка с красивыми голубыми глазами, которые привлекут внимание каждого волшебника в комнате, но он скучает по Грейнджер. По Грейнджер, которая сидит на барном стуле в безразмерном джемпере и с убранными в пучок волосами из-за его сына, которая смотрит на него так, будто он — самое дорогое, что у нее есть.       Несправедливо, как сильно она его волнует.       Она вкладывает свою руку в его и переплетает их пальцы.       — Я буду наблюдать за ними, а ты — за обстановкой.       Грейнджер тянется вверх, чтобы прошептать ему на ухо. Даже на каблуках она намного ниже ростом. Когда ее дыхание скользит мимо его уха, ее рот мягко прижимается к местечку прямо под его ухом.       Его колени могут подкоситься от одного этого действия. Как неловко.       — Из другого конца комнаты за нами наблюдает волшебник, — она продолжает, ее рука в его руке, пока они движутся в середине зала, слишком далеко от бара. — Возможно, ничего серьезного.       Драко скользит рукой по ее талии вместо того, чтобы взять ее за руку.       Дело дрянь.       

***

      Если Грейнджер узнала что-то важное о семейной паре, Драко может честно сказать, что ему всё равно. Достаточно сложно следить за остальным рестораном, не теряя рассудка, а он так близок к тому, чтобы утратить его совсем. Легче всего играть роль заботливого мужчины для женщины рядом с ним.       На данный момент он кормит ее клубникой, что не входило в план, но у них она есть, и Гермиона ее любит. Поэтому он заказывает еще, и наблюдает за ее милой улыбкой, когда она наклоняется вперед, чтобы откусить кусочек. Ее язык скользит по коже, и он понимает, что это просто спектакль, но он болезненно тверд. Драко также уверен, что есть риск кончить в брюки.       — Спасибо, — бормочет она.       Грейнджер берет клубнику и предлагает ему.       Потрясенный, он пытается взять ее, но она качает головой.       — Не глупи. Я хочу покормить тебя.       Боже, он собирается выставить себя посмешищем на публике по вине этой женщины.       Грейнджер не позволяет ему съесть ее сразу. Она, наверняка, заставляет бармена чувствовать себя неловко, проводя клубникой по его нижней губе. Она широко улыбается, когда он хватает ее, высунув язык.       — Перестань дразнить меня, черт возьми.       Она качает головой из стороны в сторону, и он может представить себе улыбку под чарами на ее лице. Он полагает, что при виде этой картины у него остановилось бы сердце. Она охает, когда он слишком медленно проводит языком по кончикам ее пальцев. Грейнджер наклонилась, положив руку на его бедро, чтобы сохранить равновесие, и прошептала ему на ухо.       — Они уходят. Мы подождем полчаса и тоже уйдем.       Драко поворачивается к ней лицом. Он мог бы поцеловать ее, и это точно будет не по плану. Он сделает это потому, что хотел, и она должна была знать.       — Ты выяснила что-нибудь стоящее?       — Ты не был внимателен?       — Я был слишком занят, будучи очарованным тобой.       Румянец, ползущий по ее лицу, точно не является частью актерской игры.       — Да, наверное, я слишком хорошо сыграла свою роль, но и ты был весьма убедителен.       Ему хочется думать, что она такая чертовски глупая, но Драко и это не удается. И он выпил несколько бокалов, ради актерской игры, конечно же, чтобы сидеть рядом с ней, не ерзая на своем месте. Остается только посмеяться над этим и согласиться, что они оба были весьма убедительны, или признать, что он вовсе не играл.       Он так устал ото лжи, и единственная ведьма в мире, из-за которой он не хочет быть трусом, сидит перед ним.       Шаг в бездну — самое легкое, что он когда-либо делал.       — Я не притворялся, — говорит он. — И ты можешь делать с этим что хочешь. Одно твое слово, и я больше никогда не буду об этом вспоминать.       Их лица все еще слишком близко, поэтому их никто не услышит.       Грейнджер берет его за руку и кивает головой в сторону двери.        — Мы уходим. Сейчас.       Невозможно игнорировать то, как он ненавидит твердость ее голоса. Разумеется, она не хотела огорчать его на людях. Как только они оказываются на улице и направляются к месту аппарации, он начинает тараторить.       — Слушай, я не хочу разрушать нашу дружбу.       Она не смотрит на него.       — Мне не следовало ничего говорить.       Все еще не смотрит на него.       Грейнджер хватает его за руку. Мир вокруг расплывается, проносится, и вот они уже стоят в его квартире. Ее глаза впервые встречаются с его глазами, когда чары гламура исчезают.       Боже, он облажался по полной программе. Теперь они стали собой, не то чтобы раньше все было иначе, но лицо незнакомки придало ему слишком много смелости. Слишком много.       — Сегодня Скорпиус сказал, что ты в меня влюблен, — голос Грейнджер строг. — Я подумала, что он говорит так, потому что хочет, чтобы я была его мамой по-настоящему.       Черт, он действительно все испортил.       — А если ты говоришь, что не играл, то это правда?       Драко нащупывает свою палочку, в то время как Грейнджер наводит на него свою.       — Если ты аппарируешь от меня, я тебя точно придушу, когда догоню, а ты знаешь, что я тебя догоню, — горло Грейнджер подрагивает, когда она сглатывает. — Драко, просто скажи мне правду.       — Я не хочу все испортить...       — Ты не смог бы ничего испортить, даже если бы попытался.       — Очевидно, ты не очень хорошо меня знаешь.       Она отбрасывает их палочки в сторону.       — На этот раз никакого бегства, Драко. Здесь только мы, и Мерлин знает, что у нас множество общих секретов, кроме этого. Это просто я.       — Это не просто ты, — он огрызается. И этот секрет сокрушителен. Он может разорвать его на части, если после признания в ее взгляде появится сожаление. — Ради всего святого, ты уже много лет крутишься у меня в голове. Ты — абсолютная угроза.       Уголок ее рта дергается.       —Ты знаешь, что я не пытаюсь быть такой. На самом деле, ты знаешь меня лучше, чем кто-либо другой в мире. Даже лучше, чем Рон или Гарри.       — Грейнджер, просто... Если ты собираешься меня отшить, оставь мне хотя бы мою гордость. Просто скажи это и аппарируй. Меня убивает смотреть на тебя, когда я не могу...       — Когда ты не можешь что?       Он снова смотрит на нее. Ее губы нежны, брови сведены вместе, а глаза смотрят прямо на него. Платье, которое на ней, сведет его с ума, а он всегда был готов мучиться ради Гермионы Грейнджер.       Драко проводит рукой по волосам, делает слишком большой шаг назад и смотрит, как она делает шаги к нему. Два шага, как один. Она тянется к нему, и его имя у нее на языке, и это уже слишком.       — Ох, да пошло оно все.       Драко обхватывает ее лицо руками и накрывает ее губы своими. Он делает шаг, чтобы притянуть ее к себе — идеально — и через секунду чувствует, как она прижимается к нему, прежде чем так же страстно поцеловать его в ответ.       Она ведет их к дивану, и он падает на подушки.        — Гермиона...       Она садится к нему на колени, прижимается к нему, и он слышит, как рвется ее платье.       — Теперь Гермиона? — шепчет она, и они снова целуются.       Драко всегда хранил ее имя для самых важных моментов.       Для момента, когда он гордится, что ее замыслы воплощаются в жизнь.       Для момента, когда он сидел у ее кровати в Святом Мунго и шептал то, что заставляло сердце бешено колотиться.       Для момента, как сейчас, когда она сидит у него на коленях и крутит бедрами, выдыхая его имя.       — Если ты не прекратишь думать и не поцелуешь меня, я никогда тебя не прощу, — говорит Гермиона, прижимаясь губами к нему снова и снова.       — Я не понимаю, — бормочет Драко.       Но его пальцы мягко сжимают ее бедра, и он думает, что может подождать, чтобы разобраться с этим позже.       Она посмеивается, чем просто выводит его из себя.       — На самом деле, тут нечего понимать, — говорит ему Гермиона, и садится, упираясь руками в колени, откинувшись назад. — Я ненавижу, когда ты ходишь на свидания с другими ведьмами. Ненавижу смотреть на тебя после них. Я даже ненавижу, что я радуюсь тому, как они ужасно проходят, потому что я знаю, как сильно ты хочешь подарить Скорпиусу полную семью.       Драко моргает.       — Ты ненавидишь, когда я хожу на свидания?       — Кажется, именно это я и сказала.       Она такая дерзкая, ему хочется заставить ее кричать.       — Ведь ты сама сводила меня с ведьмами. Что, блядь, ты имеешь в виду?       — Я думала, что это выход, и хотела, чтобы ты был счастлив. Мешать тебе было бы эгоистично.       Он обхватывает ее руку и поворачивает ее. Практически бросает ее на диван, чтобы нависнуть над ней, положив ладони по обе стороны от ее головы.       — Будь чертовой эгоисткой, Грейнджер. И я брошу весь мир к твоим ногам.       Гермиона ослабляет узел галстука на его шее.        — Я думала, что для тебя я просто напарник, просто друг. Иначе, почему бы еще я так сильно плакала из-за просьбы Скорпиуса? Не только потому, что он расстроился, понимаешь? Я осознала, что, в конце концов, ты найдешь кого-то, и наши отношения уже не будут такими, как сейчас.        Он хочет поцеловать ее. В то же время он хочет вырвать свои волосы.       — Боже… Ты всегда будешь тем человеком, к которому я пойду в первую очередь.        Она закатывает глаза, а он рычит.       — Нет, если бы ты был женат... Тогда это была бы она, и она не позволила бы...       — Это всегда ты, — вздыхает он. — Всегда только ты.       Драко встает, хотя и с трудом, и поднимает ее на ноги.       — Сотри это несчастное выражение со своего лица. Мы вернемся на диван, без сомнения, но в первый раз я буду поклоняться тебе не на диване.       — Мне все равно, где мы находимся, болван. Просто...        Когда она тянется к нему, Драко подхватывает ее. Платье рвется еще больше, и она закидывает руки ему на шею, прежде чем снова поцеловать его. Без сомнения, они снова будут спорить, возможно, даже когда он будет между ее бедер.        Распахнув дверь в свою спальню, он направляется к кровати. Драко поглаживает ее шею, сидя у изножья кровати с ней на коленях.       Она покачивает попкой и усмехается, когда он стонет.       — Ты так и не ответил мне, знаешь ли.       — Я забыл вопрос.       Он не врет, но она наказывает его, покачивая бедрами, и его твердый член прижимается к ней.       — Это правда? — она целует его, на этот раз мягко и медленно. — Я хочу это услышать, Драко.        Драко спускает бретельки ее платья и припадает губами к мягкой коже груди.       — Боже… я люблю тебя, — шепчет он. — Я бы довольствовался каждым мгновением рядом с тобой, даже если бы они никогда не привели к этому.       — И я люблю тебя.       Гермиона позволяет своему платью упасть еще ниже, обнажая грудь, и он стонет.       — Ох, блядь, боже…       Она прижимает его к себе, нависая над ним.       — У тебя такой похабный рот.       Без палочки Драко не спеша раздевает ее, разрывая платье по бокам, так как оно уже разорвано на части. Однако под ним она совершенно голая.       — Мне не нравится, когда что-то сковывает мои движения.       — Ты будешь моей смертью.       — Уверена, это будет очень счастливая смерть.       Она не церемонится с его рубашкой, просто разрывает ее и бросает на пол. Гермионе приходится сползти с него, чтобы он смог снять брюки. Через мгновение он уже на ней.       Их тела переплетены, ее ноги раздвинуты, и он задевает её клитор, скользя пальцем по скопившейся влаге.        — Видеть тебя такой, это всё, о чём я мечтал.       Она улыбается ему, и в этот момент он уверен, что сделает все, чтобы видеть эту улыбку каждый день, пока от него не останется только пыль. Она извивается под его рукой, прикусывая губу, и старается прижаться сильнее.       Все как в тумане, но он знает, что завтра будет помнить каждый момент.       Она обхватывает пальцами его член, поглаживая его, приподнимая бедра для него. Ее наслаждение состоит из стонов его имени и самого сладкого «пожалуйста», которое он когда-либо слышал. И он осознает, что никогда не сможет насытиться этой ведьмой.        Драко опустился на колени и расположился между её ног, не обращая внимания на ее тихий стон от потери контакта.       Гермиона на секунду замирает, когда его язык скользит по ее складочкам, и ее голова опускается обратно на кровать.       — О боже да!       Он обхватывает руками ее ноги, раздвигая их сильнее и слушая ее дыхание, пока вылизывает. Короткие, медленные движения его языка заставляют ее дышать глубже. Гермиона наслаждается тем, что он делает с ней. Резкие движения языком заставляют ее приподнять бедра и сильнее прижать к его рту. Нежные прикосновения его зубов к клитору заставляют ее стонать, сжимая простыни. Девушка начинает клясться, что сейчас кончит.       Драко отчаянно желает попробовать ее вкус, когда она кончит. В следующий раз он будет умолять ее об этом на коленях, если придется.       Он вводит в нее два пальца, изгибая их с каждым ударом. Она разрывается на части. Она кричит, зарывается пальцами в его волосы. Ногти царапают кожу головы, и она приподнимает бедра вслед за движениями его языка. Драко играет с её клитором, заставляя её извиваться под ним, продлевая оргазм. И он чувствует, как она сжимает стеночки вокруг его пальцев.       — Драко...       Он думает о том, где бы еще он хотел услышать, как она произносит его имя вот так. На его диване, за его стойкой, в его душе, на его столе в их общем кабинете.       — Иди сюда, — шепчет она, и отчаянно целует его. — Пожалуйста, мне нужно...       Драко прижимается лбом к ее лбу.       — Я знаю, милая.       Гермиона хнычет и притягивает его к себе, в колыбель своих бедер.       — Хватит медлить, ладно?       — Ни секунды, — обещает он.       — Не дразни, — Гермиона встречается с ним взглядом, когда головка его члена трется о ее влажные складочки. — Не дразни.       — Даже чуточку? — бормочет Драко, двигая бедрами, пока его член не касается ее клитора. — Мне кажется, будто тебе это очень нравится, любимая.       Гермиона упирается пятками в его задницу и толкает его на себя.       Он не ожидал этого, хотя, наверное, должен был. Драко хватает ее за бедра и полностью входит в нее. Одним движением, от которого он почти кончил, так и не успев толком начать.       — Ох, блядь, боже.       Ее глаза закрываются, темные ресницы прижимаются к щекам, а рот приоткрывается, образуя восхитительное маленькое «о», которое он никогда не сможет выбросить из головы.       — Как хорошо.       Гермиона стонет и поднимает бедра. Она двигает бедрами в такт, и у него практически не осталось сил себя контролировать.       Такая ненасытная.       Драко поднимает ее ноги себе на плечи и почти выходит из нее, прежде чем снова взять ее жестким толчком, заставляющим ее провести ногтями по его груди.       — Пожалуйста. Да, вот так.       Ему не нужно повторять дважды. Он может произнести только ее имя, повторяя его как молитву. Он начал неистово входить в нее, пока на его лбу не проступил пот, а на его груди не появились царапины от ее ногтей.       Гермиона потягивает руку к месту соединения их тел, и поднимает на него глаза.       — Можно мне?       — Вот черт! Сделай это, — он едва может вымолвить эти слова. Девушка самодовольно ухмыляется, пока он снова не врезается в нее, наклоняя ее бедра. — Вот так, любимая. Поиграй со своей киской для меня. Боже, я хочу видеть тебя такой всегда, даже когда я не в тебе.       Звук, который она издает, низкий, пронзительный. Отчаянный.       — Ты сделаешь это для меня? Разведешь ли ты для меня свои красивые бедра и покажешь мне, как ты кончаешь, любимая? И я обещаю, что обеспечу тебе чертовски приятные ощущения.       Он мечтает слушать стоны этой ведьмы каждую ночь до конца своих дней.       — Да, — задыхается она. — Только не останавливайся.       — Я хочу полюбоваться, как ты кончаешь на моем члене. Вот так. Хорошая девочка. Покажи мне, как ты ласкаешь себя.       Она кончает с криком. Её рука отстраняется, и Драко поглаживает большим пальцем ее клитор, стараясь продлить ее оргазм. В ту же секунду он кончает вместе с ней, и, честно говоря, он, наверное, никогда в жизни не кончал так сильно.        — Драко, блядь...       Боже, ему нравится, как его имя слетает с ее губ.       Охрипшая и с дрожащими бедрами, Гермиона подползает к нему и ложится рядом. Она устраивается под тяжестью его руки и прижимается губами к его виску.       — Ты такой потный.       Он смотрит на нее.       — Я искренне надеюсь, что ты не собираешься жаловаться.       — Нет... — она прерывается. — Кажется, это меня возбуждает.       Она проводит пальцами по шраму, пересекающему его грудь.       — Я говорила серьезно, ты знаешь. Это было сказано не в порыве страсти.       Он понимает о чем она говорит, и это явно не ее фетиш на пот.       — Я знаю, — пробормотал Драко. Его горло пересохло. — Скажи это еще раз, Грейнджер.       Ее улыбка, должно быть, самая яркая из всех, что он когда-либо видел.       — Я люблю тебя.       Его голова падает на подушку.       — На самом деле, я люблю тебя уже очень давно.       Это лучшее, что он когда-либо слышал.       

***

      Этим утром ему нужно разобраться с несколькими делами. Есть его мать, для которой закрыт его камин с того дня, как он сообщил ей, что не придет на ужин. Есть его сын, маленький обманщик, который нарушил обещание, данное мизинцем, но это, вероятно, единственная причина, по которой события прошлой ночи приобрели неожиданное продолжение. Так что, Драко планирует купить своему сыну астрономическое количество конфет, и, возможно, новую тренировочную метлу.       И еще кое-что.       Гермиона Грейнджер раскинулась на кровати в одной из его футболок для квиддича. Она так и не надела трусики, и ему открывается восхитительный вид на ее шикарную киску. Нет ничего лучше, чем забраться к ней в постель и усадить ее сверху, чтобы она могла вобрать в себя его член.       Но он планирует сделать все правильно и не насиловать ее до того, как они обсудят, что именно произошло.       Он не сомневается в ее словах, но есть некоторые обстоятельства. Например, что его сын — самый важный для него человек. Прежде чем продолжать, он должен знать наверняка — без стонов, которые он все еще слышит — что у них есть шанс на будущее, прежде чем обнадежить Скорпиуса.       Поэтому он заваривает чай и ждет, когда она проснется.       Он бьет кастрюлю о кастрюлю, чтобы она проснулась. Парень ставит их на место, прежде чем она заходит на кухню и смотрит на него.       Боже, она все еще самая красивая из всех, кого он когда-либо видел.       — На тебе нет рубашки.       — На тебе нет трусиков, — Драко улыбается и подталкивает к ней чашку. — Мне нравится, как ты выглядишь, правда.       Она делает медленный глоток, и ее плечи расслабляются.       — Ты нервничаешь?       Драко фыркает.       — Нет, мне удалось совладать с этим, пока ты еще спала.       Грейнджер кивает и улыбается из-за края своей чашки.        — Тогда спроси меня.       Неудивительно, что она точно знает, что у него на уме.       — Ты уверена в этом? Это слишком трудное решение, Гермиона. Быть со мной не просто.       — Нет, это не так, но для меня это не имеет значения. Я люблю Скорпиуса с первого дня нашей встречи и с каждым днем люблю его все больше. Если я люблю его больше, чем, возможно, когда-либо смогу полюбить тебя, это тебя расстроит?       Нет, потому что он никогда не сможет полюбить кого-то больше, чем Скорпиуса, но она уже знает это. Гермиона совершенно точно знает, что она будет номером один, только в другом смысле.       Она мягко улыбается, и ему приходится гадать, сказал ли он это вслух, или она знает его так хорошо, что видит насквозь.              Скорее всего, последнее.       — Я люблю тебя так сильно, что иногда не могу дышать, — признается Драко.       Гермиона ставит свою чашку и подходит к нему.       — Я люблю тебя, — говорит она.       Он притягивает ее к себе, она переплетает их пальцы.       — Ты действительно хочешь этого? — он опускает голову. — Со мной? Всё это?       — Всё это, — повторяет Гермиона.       — Когда Скорпиус спросит тебя, может ли он называть тебя мамой, что ты ответишь? Если тебе нужно время, ничего страшного. Я могу...       Гермиона прижимается к нему, скользит руками по его плечам, и смеется, когда он усаживает ее на столешницу.       — Я скажу «да», — шепчет она. — Пусть он спросит меня, когда вернется домой.       — Нам придется сообщить об этом Робардсу, ты же знаешь.       — Он не собирается нас разлучать. Мы гораздо лучше работаем вместе, чем порознь.       Драко проводит руками по ее бедрам.       — Я люблю тебя.       — Я знаю.       — Ты такая самоуверенная.       Она поднимает руки в защиту.       — Мы могли бы уже давно начать это, вот и все.       — И еще всезнайка.       — Но ты всё равно любишь меня, — шепчет она.       — Да, совершенно верно.