излишняя доброта судьбы.

Антон давно снял розовые очки. И обычные тоже. Он смотрит на мир совершенно другими глазами; глазами человека, который переживал дерьмо. И это дерьмо он переживал на протяжении семнадцати лет — пьянки родителей, издевательства в прошлой школе, а ещё смерть младшей сестры ударила по сердцу сильнее, чем ладонь матери по щеке. И на протяжении пяти лет он уже живёт с осознанием, что придя домой, его больше не встретит Оленька с улыбкой и не позовёт смотреть кассету про Питера Пэна, и не будет говорить, как сильно любит сгущёнку. А ещё Антон не верит в доброту судьбы; не верит, потому что у него её не было. А если и будет, то она явно лишняя. Ему итак нормально. *** — Ребят, успокойтесь,— Лилия Павловна хлопает папкой по столу, заставляя класс на время замолкнуть, — У нас урок,— вздыхает женщина, поправляя очки, — Заходи. И в класс робко, совсем уж неуверенно проходит какой-то парень; белая рубашка, обычные, чёрные джинсы, а ещё каштановые волосы. Антон усмехается его робости, понимая, что он, возможно, станет его новой жертвой. — Представься,— классный руководитель усаживается на стул, смотря в какие-то бумаги; впрочем, никого и не ебёт, что это за листы. — Меня зовут Рома…— прикусывает губу, — Пятифанов…— добавляет, бегая глазами по новым одноклассникам; одиннадцатый «В» кажется совсем недружелюбным. Косые, вольчи взгляды, будто Ромка перед стаей гиен стоит. Ещё больше его цепляет взгляд светло-голубых глаз, сверлящих его с злой, еле заметной ухмылкой. И он краснеет, думая, что выглядит как-то не так, да тут же отводит взгляд, прикусывая внутреннюю сторону щеки. — Садись к Антону. — К кому?… И Лилия Павловна закатывает глаза: — На последнюю парту, на первом ряду. И в голове лишь «сука, сука, сука…» раз за разом повторяется, потому что Роману придётся сидеть с тем, кто больше всех заставил его чувствовать себя неловко. Но, делать нечего, а потому он, взяв всю волю в кулак, неспешным шагом идёт к последней парте. — Черепаха, блядь,— внезапно усмехается кто-то справа, а потом Роман и не успевает опомниться, как чуть не падает на пол из-за ебучей подножки, — Мог бы и побыстрее ходить. И класс хихикает негромко, потому что у Семёна есть некий авторитет. — Закрой ебальник,— Антон нахмурился, глянув на рыжего товарища, — Дайте пацану привыкнуть,— и слегка приподнимает уголки губ; не по доброму. Совсем не по доброму. А Пятифанов, вздыхая тихо, садится рядом с ним, пока классная руководительница начинает очередную лекцию. — Тебе тут не выжить,— шёпотом вещает Петров, отводя взгляд; на этот раз он выглядит серьёзным. — Почему? — Потому, что здесь я,— и усмехается; блядство, его выражение лица меняется с каждой секундой, — Но ты не переживай. Осталось всего-то семь месяцев до выпускного. И младший хмыкает, отводя глаза и вздыхая. Этот парень кажется ему не добрым. Точнее, даже не кажется. Он и впрямь думает, что тот его порвёт из-за неправильно сформулированого вопроса или фразы. *** Кровь капает на плиты в школьном туалете. Антон врывается беспардонно, утирая её и пытаясь сосредоточиться хоть на чём-то. Но перед глазами слегка плывёт, а звуки кажутся приглушёнными. Под носом будто варенье взорвалось, и алые капли хлыщут по подбородку. В области скулы синяк небольшой, и губа тоже кровит. Роман, боковым зрением глянув, сглатывает боязливо; Антон выглядит, как красный свет на пешеходе, и младший боится представить, как выглядела драка. А блондин лишь усаживается на край раковины, смакуя на языке металлический привкус. — Слышь,— утирая кровь с губы, плюётся Антон. Роман робко оборачивается, насупив брови и посмотрев на старшего. — Тебе чего? — У тебя никакой перекиси там нет? Ну или бинтов, похуй,— хмыкает, пока алая жидкость капает с лица на ледяные пальцы. — Есть,— кивает, — А что? — Обработай мне ебало по быстрому. И шатен вздыхает тихо, испуганно довольно, потому что непонятно, чем обернётся это общение. Хотя, может, оно и к лучшему? Может, он найдёт общий язык с этим хулиганом? Впрочем, об этом он задумывается меньше всего. Пятифанов берёт рюкзак, да ставит на раковину рядом с одноклассником. В его портфеле действительно лежат всякие медикаменты, и спасибо маме за то, что так сильно за сыночка переживает, мол, если вдруг что-то случится, то обрабатывай сам. Потому, что в силы медсестры она не верит. — Давай быстрее, бля,— шипит старший, заставляя Ромку ускориться. Тот из портфеля перекись водорода и несколько ваток. Ваток набирает побольше, потому что двумя, а уж тем более — одной, всю эту кровь точно не утрёшь. — Тебе только лицо, или, может, руки тоже?— на ватку льёт перекись, подняв глаза на блондина. А тот на секунду кривится, потому что видит в серых глазах явную доброту; и она кажется максимально лишней. Антон этого не заслуживает, так ведь? — Только лицо,— фыркает, отводя взгляд, потому что не может терпеть в свой адрес таких нежностей. И даже игнорирует тепло, разливающееся в области груди и заставляющее сердце стучать быстрее. И парней сковывает молчание. Спокойное, умиротворённое молчание, прерывающееся лишь шипением перекиси от крови, а ещё тихими, болезненными матами, которые Антон роняет с губ снова и снова. И Петрова цепляют эти невинные глазки, обеспокоенно осматривающие лицо, а ещё сладкий запах, исходящий от белоснежной и идеально-выглаженной рубашки. *** — Не набухайся так сильно хотя-бы на этой вечеринке, ладно?— Андрей, то бишь, давний друг Петрова, складывает руки на груди, взглянув на товарища. — Андрюх, я что, на алкаша похож?— Антон закатывает глаза, вспоминая прошлую вечеринку, на которой доебался до всех и получил тоже ото всех, — Не буду я бухать, успокойся. — Вообще не будешь?— усмехается, явно имея скептическое отношение к сказанному. — Не буду. Заебался уже от этих головных болей и тошноты,— слегка чешет затылок, сглатывая, — Отходняки — это самое худшее, что я когда-то проживал. — Да, это пиздец, я знаю. И вдали уже виднеется дом одноклассника, где точно собрались не только ученики одиннадцатого «В», и Антон хмыкает, пряча руки в карманы и норовясь с ноги открыть дверь, поприветствовавшись со всеми. И он пожимает руки тем, с кем хорошо общается, а ещё осматривает помещение повнимательнее. И в глубине души, он надеется увидеть каштановую макушку, а потом и серый омут. — Чё оглядываешься?— Андрей пихает друга в плечо, взглянув в ту сторону, в которую смотрит сам Антон. — Ботана этого ищу,— фыркает Петров, продолжая взглядом блуждать по всему вокруг, — Ты не видел его? — Ты про новенького, что-ли?— сводит брови к переносице, в непонятке глядя на Петрова. — Та да,— кивает, — Так не видел? — Не, не видел,— мотает головой из стороны в сторону, — Посмотри на заднем дворе, может он там. — Ладно,— гортанно вздыхает, прикрывая глаза и игнорируя головную боль; от стресса, что каждый раз заставляет сердце биться в конвульсиях из-за вечно-бухих родителей, хотелось нажраться до потери пульса и снова сотворить хуйню. Но нельзя. Антон дал слово. И идя на задний двор, он, сквозь толпу, за пластмассовым стеклом дверей огромных видит силуэт парня, а ещё мельком замечает в руках того сигарету, чей уголёк ярко отражается оранжево-красным. И пробираясь через знакомых и незнакомых людей, Петров до двери доходит, быстро открывая её. Лицо окутывает прохладой слабого ветерка, а ещё, как только дверцы закрываются, то музыка становится приглушённой и совсем не громкой. — Эй,— Антон подходит близко к одиноко сидящему на ступеньках шатену; Ромка вздрагивает, оборачиваясь и чуть не роняя сигарету, — Ты чего тут один?— парень подсаживается рядом, складывая руки на коленях. И Пятифанов колеблется, прежде чем ответить; прикусывает губу нижнюю, сглатывая, а потом робеет, тихо произнеся: — Не люблю громкую музыку… от неё голова болит. И блондин кивает понимающе, абсолютно соглашаясь; он музыку громкую тоже не любит. От неё тянет блевать, так как биты настолько слышны, будто отдаются стуками в области груди и живота. — Согласен,— переводит взгляд на пальцы младшего, — Есть ещё сигареты? — Это последняя,— пожимает плечами, поднеся фильтр сигареты к губам; делает затяжку, протягивая оставшееся Антону, — Держи, тут хватит. — Спасибо,— не брезгая, парень втягивает дым, медленно спускающийся по горлу, — Не думал, что ты куришь. — Почему? — Выглядишь слишком хорошим,— шмыгает носом, не замечая нахмуренных бровей Пятифана. — Всмысле?— слово «хороший» отдаёт лишним стуком сердца о рёбра, и шатен слегка выпрямляется. — Ну… бля…— мнётся, подбирая слова и вертя в руках сигарету, — Как это сказать… милый, наверное? И в темноте не видно покрасневших то-ли от весеннего холода, то-ли от смущения щёк. Звук затяжки, после которого Антон выдаёт негромко: — А почему ты к нам перевёлся? — Отца менты ищут. И Петров меняется в лице, сглатывая и опуская голову; наверное, задел за живое. — Прости, я не хотел… — Да всё нормально,— отмахивает Роман, — Ты же не знал, да и мне не трудно об этом говорить. — И то верно,— облизывает пересохшие губы, думая о том, что вишнёвые сигареты и вправду вкусные, — И за что закрыть хотят? — Тяжки телесные,— загибает первый палец, заставляя блондина напрячь, — Кража,— загибает второй, — Разбой,— и, загибая третий палец, опускает руку. — Три статьи, чувак…— Антон грустно и даже, в какой-то мере, истерично усмехается, мотая головой из стороны в сторону, будто не веря, — Ты сейчас серьёзно? — Смысл мне о таком врать? И тут даже не поспоришь, потому что врать о том, что твой отец — ублюдок — это добровольный отказ от человечности. И Антон не отвечает, лишь протягивая руку в знак пожатия. — Будем друзьями?— словно ребёнок в детском саду, интересуется, и видит, как приподнимаются уголки губ напротив. — Будем,— младший пожимает Петрову ладонь, глядя в голубые глаза напротив. Они кажутся кристаллами, блестящими среди кромешной тьмы. *** Антон не даёт Рому в обиду. Услышав хоть одну колкую фразочку в сторону товарища, у старшего сразу начинают чесаться кулаки, а ещё челюсти сжимаются. Но Пятифанов, как только Петров оборачивается к обидчикам, лишь кладёт руку на плечо, говоря «не обращай внимания». А блондин потом ударяет в стену в школьном туалете, в кровь разбивая костяшки пальцев. Потому что его распирает от злости. Потому что когда-то он слышал в свой адрес тоже самое; только вот, он научился сносить ебальники всем, кто хоть лишний звук из себя выдавит. А Ромка — нет. Потому что Ромка умеет себя контролировать и, кажется, даже не умеет злиться. И в глазах Антона он максимально добр. Добр до такой степени, что эта доброта кажется лишней. Настолько лишней, что хочется повалить Ромку на кровать, раздеть и заставить выгнуться и простонать. Показать, к чему приводит такая покорность. И Петров не понимает, почему его это так заводит. Он бы мог часами представлять, каким послушным Пятифанов был бы в постели. Мог бы днями дрочить на мысли, как младший стоит перед ним на коленях, облизывая его пальцы и нежно мурлыкая мягкое «хозяин». Потому что Антон везде и всегда хозяин. Потому что Антон везде и всегда контролирует. Потому что Антон привык контролировать. Быть слабым и добрым — это не про него. Да, доброта — это про слабых, думалось ранее Петрову. Но сейчас не думается, потому что Ромка, на самом деле, сильный, и пока Антон контролирует ситуацию, Пятифанов контролирует эмоции и злость, на которую его, кажется, даже и не хватит. Да, младший не умеет держать контроль над случаями или над людьми — это умеет только Антон. А Антон не умеет сдерживать агрессию, зато умеет Ромка. И они отличаются многим, только вот по ужасному идеально смотрятся. По ужасному идеально подходят друг другу. И Антон готов часами всматриваться в глаза напротив, в их тусклый, но такой манящий оттенок. И если этот серый омут можно сравнить с грязным морем, то Антон всегда мечтал утонуть. — Родители у друзей бухают, так что, можешь не париться, никто не выгонит,— усмехается блондин, позволяя товарищу зайти в его комнату. А Ромка игнорирует эти слова молчанием, потому что ему не понять, какого это — вечно пьющие родители. Ему понять, какого это, когда твоего отца разыскивает милиция и когда твоя мать почти каждый день рвёт на себе волосы в истериках, боясь, что мужа найдут и посадят. — Ты любишь футбол?— Роман смотрит на чёрно-белый мяч, лежащий рядом с тумбочкой. — Не то, чтобы прям люблю,— тянет в ответ Антон, хмурясь и раздумывая, — С пацанами иногда выходим погонять. — Понятно,— вздыхает, садясь на кровать; а та кажется настолько жёсткой, насколько это можно себе представить, и Ромка будто бы сел на бревно, хотя и то в два раза мягче будет, — Тебе удобно на такой спать? — Всмысле? — Она очень… твёрдая,— отводит взгляд, сводя брови к переносице, — Если спать на такой, то и ноги, и руки, и шея болеть может. — Да я привык уже,— пожимает плечами, усаживаясь рядом; и он этой жёсткости не ощущает, потому что и вправду давно привык, — А ты чем занимаешься, а?— толкает друга в плечо, — Надеюсь, что не дрочишь хуй днями напролет,— смеётся слабо, пока Роман краснеет, сглатывая. — Я таким не занимаюсь,— качает головой. — А чем занимаешься тогда? — Рисую,— облизывает сухие губы, заставляя Антона зацепить на этом внимание, — А что? — Да ничё, просто интересно. И старшему в голову мысли неприемлемые лезут. «А чё будет, если я его прям тут выебу?» — думается Петрову, пока он сам блуждает взглядом по задумчивому Ромке. «Бля, а он ваще против не будет? Он ваще педик?». И Антон выпрямляется, решаясь спросить; возможно, это будет странным, да и обстановка не совсем подходящая, но трахаться на закате солнца за окном — это новый уровень, а ещё очень атмосферно. — Слушай, Ромка,— Петров закусывает губу, подбирая слова; мало-ли, ещё чего лишнего скажет, — А ты педик? И, кажется, это прозвучало уж очень резко, потому что серые глаза округлились, глядя прям в душу Антону. — Не смотри на меня так. Педик или нет, ну? — Нет…— тихо, явно не понимая, к чему вопрос, — А почему ты спрашиваешь? — Да тут такое дело,— сводит брови к переносице, прикусывая внутреннюю сторону щеки, — Можно я тебя трахну? И тут не темно, тут лишь сумерки, поэтому румянец, водопадом разливающийся по лицу Ромки, виден. И виден очень хорошо. — Антон, ты чего?…— шатен отодвигается боязливо на край кровати, и чувствует, как горят его щёки, — Нет… нельзя… — Ты чё отодвигаешься?— возмущается парень, вскидывая бровями, — Если я спросил, то это не значит, что после отказа я тебя насиловать буду! И Роман, выдыхая, неуверенно подползает обратно, сглатывая. В комнате тишина, а ещё дыхание шатена, прерывающее молчание. И Пятифанов ещё от шока не отошёл, лишь прикусил губу, обдумывая и переваривая сказанное. Пожалуй, если он скажет, что не педик, то точно соврёт. А если скажет, что не хочет побыть самым покорным мальчиком для Антона, и не хочет увидеть его в качестве своего хозяина, то соврёт глобально, так ещё и покраснеет от лжи. А ещё Ромка не видит себя в роли контролирующего, потому что он слишком добр, чтобы наказать парочкой шлепков, поставить раком или заставлять делать что-то. Да. Слишком добрый, слишком хороший. — Слушай, Антон…— прервав тишину, начинает парень; блондин на него резко взгляд переводит, вслушиваясь в каждое слово, — Я… наверное… я согласен…— сжимает в ладони простынь, кусая губы. Даже смотреть в глаза справа не хочет, потому что стесняется до бешено стучащего сердца и самых румянцовых в мире щёк. — Пиздишь. — Нет, я серьёзно,— твердит шатен, — Я готов, правда. — Точно? — Да,— кивает, — Точно готов. Но, только если у тебя есть смазка и презервативы. — Блядь…— старший чешет затылок, — И мне теперь в магазин пиздовать? — Получается, что так. *** — Почему именно на диване?— ложась на спину, хмурится Ромка, пока Антон нависает над ним с еле слышным, возбуждённым рычанием. — Тут мягче,— кратко отвечает старший, — Тебе ведь так лучше? — Да,— кивает, сглатывая боязливо; он, если честно, ранее таким не занимался; уж слишком странно для него ебаться до, как минимум, хотя-бы семнадцати лет. И он бы пробыл девственником ещё до совершеннолетия, если бы не длинные, сбитые от драк пальцы, сияющая, хищная улыбка и кристально чистые, голубые глаза. А ещё томный голос. Это всё, что заставляет его подчиниться. И Антон, не любящий прелюдия, быстро стягивает с него штаны и нижнее бельё, да отбрасывает из куда-подальше на пол. И разводя в сторону чужие ноги одними лишь ласковыми прикосновениями, он тянется за смазкой, стоящей на тумбочке. И так, он смазывает два пальца — средний и безымянный. Опускает их чуть вниз, обводя анальное кольцо младшего, и чувствует, что тот вздрагивает. Усмехается, глядя на набухший член Ромки и понимая, что тот до жути возбуждён. — Кхм…— прикрывая глаза, Пятифан смущается снова, слегка ёрзая, — Ты долго?… — Проси. — Что?…— Ромка краснеет сильнее, глаза округляя. — Проси меня,— опускается к чужому уху, опаляя горячим дыханием и слегка прикусывая мочку, — Я же не за красивые глазки тебя трахать буду,— и даже это звучит до одури возбуждающе, и у шатена дрожью покрывается спина. — Пожалуйста…— тихо совсем, почти шёпотом. — Что «пожалуйста», а, прелесть?— облизывает губы, ухмыляясь; проводит пальцами смазанными ещё раз, и Ромка, уже не сдерживаясь, выдыхает. — Пожалуйста…— глотает воздух, — Трахни меня, Антон… — Кто такой Антон?— с издёвкой, и младший даже представить не может, почему его это так заводит. — М-м…— нетерпеливо выгибается, — Хозяин?— и это первое, что приходит в голову. А Антон, усмехаясь, кивает, потому что Роман угадал. Именно это его заводит. «Хозяин» — всегда звучало, словно сладкая мелодия. — Да, прелесть, ты абсолютно прав,— и медленно проникает внутрь, пока пальцы скользят и входят плавно, потому что влажные и смазанные. И Ромка крупно дрожит, хватаясь за крепкие плечи — они кажутся опорой, и старший не мешает ему об эту опору ухватиться. И Пятифанов сглатывает, закрывая глаза и приоткрывая рот в немом стоне. И пока пальцы скользят внутри, задевая собою стенки и заставляя сжаться вокруг них, младший вслушивается в развратный, но столь нежный шёпот Антона, заставляющий предэякулят выступить на кончике твёрдого органа Ромки. И позже, когда пальцы с трепетом и аккуратностью вынимаются, шатен вздыхает, ожидая, что скоро пальцы заменятся кое-чем другим. Антон быстро и даже умело раскрывает небольшой пакетик с презервативом; натягивает на свой уже давно вставший член, и ощущая дискомфорт от латекса на своей плоти, выдыхает; да, может, дискомфорт и присутствует, но это важно и без этого, увы, не совсем правильно. И быстро смазывая всю длину, Антон наклоняется, полностью накрывая чужое тело своим. Ромка скулит, сжимая плечи Петрова и пытаясь расслабиться. Дрожать не перестаёт, но желание держит верх, а приторный запах похоти ударяет в нос. — Готов?— целует в шею, сладко шепча. — Да,— и не чувствует ничего, но всё сразу понимает, — Хозяин… И стоило ему лишь добавить последнее слово, как твёрдая плоть оказывается внутри, заставляя прогнуться в спине и громко простонать. — Будет больно — говори,— и с этими словами Антон погружается глубже, делая это как можно медленно. А Ромка запрокидывает голову, прикусывая губу, да притягивая крепкое тело к себе как можно ближе. Так ему спокойнее. *** Сказали бы раньше Антону, что он будет тратить деньги на цветы и дарить их одному очень доброму парню — не поверил бы. Но на данный момент это абсолютный факт. И Петрову нравится видеть застенчивую улыбку, когда он, прибегая тёмным вечером к подъезду шатена, протягивает ему жёлтые пионы — Роман сказал, что это его любимые цветы, и Антон, кажется, это на всю жизнь запомнит. А ещё Ромка научил Петрова сдерживаться, хоть сам до конца не научился контролировать ситуации, как его учил возлюбленный. — Отца посадили…— всхлипывает, утирая нос; сглатывает. — Ну-ну, прелесть, перестань плакать,— Антон прижимает парня к себе, пока тот утыкается ему в плечо носом, обнимая и сжимая плечи в ладонях, — Скучаешь? — Не по нему, нет,— волну слёз проливая на кофту чужую, хнычет, — Мама… она же с ума сойдёт… — Боишься поехать в детский дом? — Да,— кивает, — И за маму боюсь…— всхлипывает, дрожа в тёплых объятиях. — Тише-тише…— шепчет, ладонью проскальзывая по мягким волосам, — Убережём вместе твою маму, не бойся так. Я тебе буду помогать. — Спасибо…— заикаясь, поднимает взгляд. И Антону больно видеть, как серые глаза блестят не от радости, а от слёх, текущих по щекам. И он захватывает нежные губы в поцелуй, а Ромка чувствует себя «дома», робко отвечая. И если бы судьба была гадиной, то не подарила бы Антону такое чудо, тихонько сопящее на плече и обожающее жёлтые пионы. Судьба, всё-таки, добра бывает. И эта доброта точно не стала для Антона лишней.