Два вечера

Адам никогда не видел в Лют девушку. Хладнокровного солдата, машину для убийств, правую руку, своего лейтенанта – да. Но девушку – никогда. Адам считал, что душу Лют покрывает стальная броня. Эту броню было не пробить, эмоций было не вызвать, бесполезно даже пытаться. Он и не пытался. Она устраивала его и такой. Ведь такой и должен быть солдат: непоколебимый, сильный и холодный – разумом и... чувствами. Или, по крайней мере, так он думал. Или так думала сама Лют. Адаму надоело вслушиваться в чужие слова, сидя в кресле в своём кабинете, и он стал пропускать их мимо ушей. Закат, видневшийся в понарамных окнах, казался ему куда интереснее. Он остановил женщину, сидящую напротив, жестом призывая к молчанию. Главную мысль он уяснил уже минут пять назад. Сложив руки перед собой в замок, заговорил серьёзно и спокойно, как говорил только в особых случаях. — Хочешь в Рай, Лилит? Без проблем. У меня есть лишь одно условие. Она без раздумий кивнула. — Я тебя слушаю. Разумеется, глупо было бы ждать от этого мужчины безвозмездной помощи. Сам факт того, что Лилит ушла от Люцифера, к которому так прытко убежала когда-то, чтобы вернуться к тому, с чего начинала – к Адаму, несомненно, тешил его самолюбие. Однако он, почему-то, радоваться не спешил. Вся эта ситуация, да и обстановка в Раю и Аду в целом, мягко говоря, действовала ему на нервы. Если быть точнее, Адама стало преследовать чертовски плохое предчувствие. Он игнорировал его, не обращал внимания. Оно не отступало. Оно усиливалось с каждым мимолётным днём. Он продолжит не замечать предчувствие. Но холодный разум взыграет над упёртостью, и мужчина перестрахуется. Его голос стал строгий и отчуждённый. Таким он обычно отчитывал сильно провинившихся ангелиц. — Когда придёт время, ты сделаешь всё, что велю. Выполнишь любой указ, каким бы он ни был. Мой, или... — он прикрыл глаза на мгновение и мельком взглянул на лежащую на столе чужую забытую маску, решаясь договорить. Перестраховаться. —... Лют. Её ты тоже послушаешься. Женщина едва заметно улыбнулась. Уж кто-кто, а она точно видела, читала, как открытую книгу, все эмоции и скрытые мотивы любого. — Вынуждаешь меня подчиниться твоей подстилке? Вот только, Адама она, похоже, уже забыла, как «читать». Он ни на долю секунды не задумался, прежде чем ответить: — Моему лейтенанту, — тёмные брови бескомпромиссно свелись к переносице, бросая тени на глаза, а голос полоснул желчью. — Или забудь о сделке и возвращайся к своему ненаглядному. Лилит была явно недовольна. Ей не нравилось, что в их дело мужчина впутывал постороннюю. Он тоже был недоволен. Ему не хотелось втягивать в это Лют. Это было рискованно. По многим причинам. Но так ему было спокойней. Пусть об этой сомнительной херне знает разумная девушка. Пусть имеет власть над этим. Лилит было нужно место в Раю. Она впервые за долгую жизнь поняла, что сейчас не время для свободолюбия. Она приняла его условие. Женская ладонь потянулась к мужской для рукопожатия. — По рукам. Сделка была заключена.

***

Адам зашёл в нужную квартиру без стука – в Раю никто не запирает двери, а он не отличается чувством такта. В его руках была забытая маска. Утром истребительница непременно хватилась бы её. Из комнаты в конце коридора был отчётливо слышен шум воды. Лют принимала душ. Мужчина положил маску на низкую скамью у входа в прихожей и повернулся, чтобы уйти. Взялся за дверную ручку, нажал. Непонятно под действием какой силы посмотрел в сторону ванной. И, сбросив с ног обувь, зашагал по коридору чужой квартиры, ругаясь себе под нос. Думал о многом. На кой хер ему это надо? Что собирался там делать? Не убьёт ли его девушка? Какого цвета у неё пижамка?.. Поговорить, впрочем, с ней было о чём. О том, например, как она чудесным образом зафигурировала в сделке с дьяволицей, чтоб её... Эту дверь Адам не решился открыть без стука. В ответ моментально раздалось громогласное: — Кто там? Он попытался придать своему голосу привычную уверенность и насмешливость. — Твой босс, милая. Ответом была ошарашенная тишина. По ту сторону двери, стоя за шторкой в ванной под струями горячего душа, Лют вдруг перестала напенивать волосы шампунем. На осознание ушло всего мгновение. А за это время мужчина устал ждать хоть какой-то реакции и вошёл без проса, перед этим заглянув в щель, убедившись, что подчинённая сокрыта от его глаз. Ванную комнату освещала одна-единственная лампочка. Зеркало над раковиной было запотевшее, форточка – приоткрыта. На ни разу не использованной стиральной машине лежала по-армейски педантично сложенная рабочая форма. Адам подвинул стопку вещей и, усевшись на край, с тяжёлым вздохом начал: — Уж прости, что без приглашения. Есть разговор. Девушка с каждым его словом удивлялась всё больше. Сказала не раздражённо или возмущённо, но устало: — Разговор не может подождать до утра, сэр? — Конечно может, а к тебе домой ночью я заявился просто так, — мужчина вымученно откинулся назад, упираясь ладонями в стиралку. — Блять, Лют... Хотя в его иронии была доля правды. Разговор, как и забытая маска, могли подождать до утра. В отличие от Адама. Почему ему приспичило увидеть её прямо сейчас?.. Молчание повисло в комнате и затянулось на бесконечные несколько секунд. Затем Лют неловко поправила: — Вечером. Ещё не ночь, Сэр. Он непонятно чему усмехнулся. Этот звук не понравился девушке. Было в нём что-то... горькое. Она потянулась за бальзамом для волос, выставив руку за шторку, и попыталась найти нужную баночку на ощупь. Мужчина, заметив это, приподнялся с места и подал ангелице то, в сторону чего она тянулась. Лют взяла бальзам и молча воспользовалась им, не поблагодарив от растерянности или ненадобности благодарности за такую пустяковую помощь. Адам начал говорить чуть тише, чем она привыкла. — Лилит просила о сделке. Я согласился. Глаза девушки расширились, пальцы перестали прочёсывать волосы. Она молча слушала. — Согласился с условием, что ты сможешь спросить с неё уплату за услугу, если я этого... не сделаю. Тишина. Снова. Что она могла сказать? Чем возразить? Это была его воля, прямой приказ. Ослушаться – значит умереть как солдат. Лют, вот честно, заебалась. Весь день пашет, тренируется... пашет, тренируется... заполняет отчёты и тренируется. Когда её уже еле ноги держат, потная, уставшая, готовая себе голову отсечь, чтоб та не болела, приходит домой, желая одного – забыться во сне, но вездесущий и тут ей выдохнуть не даёт. За столько лет службы девушка так и не поняла, что в Адаме бесит её больше: пристрастие к странным прозвищам или способность быть пугающе спокойным и ненавязчиво лезть в душу. И если с «опасными сиськами» и «смертоносной сучкой» она ещё могла смириться, то к таким явлениям, как тем вечером, привыкнуть была неспособна. Лют шагнула под душ с головой, зажмурив глаза, и позволила себе пару секунд слушать только шум воды. А когда вынырнула в реальность, произнесла смиренное, выученное, выскабленное на подкорке сознания сухое: — Слушаюсь, сэр. Мужчина скривился от обращения и тона, попросту смешных и нелепых в такой ситуации, но возражать не стал. Возможно, он считал, что это будет лишнее, а может головой понимал, что девушка устала и её не стоит лишний раз дёргать. Но если так, зачем наведался к ней после рабочего дня? Ответ был неизвестен. Он надеялся, что по ходу беседы найдёт себе оправдание, объяснение этому поступку, но с каждой фразой только сильнее убеждался, что пошёл на поводу у обыкновенного, ничем не обоснованного желания. Просто так. Просто захотелось. Бог знает, почему... Звук душа резко оборвался. Адам услышал слишком непривычную просьбу: — Вы... не отвернётесь? Незнающий человек не сказал бы, что девушка смущена – её голос был таким же, как и всегда. Но Адам знал её слишком хорошо. Его губы растянулись в полуулыбке-полуухмылке. Он пролепетал заговорчески, в своей излюбленной манере: — Да ла-а-адно, что я там не видел? Или ты думаешь, что чем-то сможешь удивить меня? — он посмотрел на шторку, за которой было не разглядеть голого силуэта, так, словно мог видеть сквозь неё. — Сомневаюсь, что твои сиськи сильно отличаются от тех, что были у двух первых женщин... Лют, сурово нахмурившись, выглянула за пределы ванны, намереваясь приструнить мужчину. Однако не пришлось: она с изумлением увидела, что он уже отвернулся к двери. Девушка настороженно отодвинула шторку. Что-то она совсем босса не узнает... Наспех обтираясь полотенцем, Лют неслышно печально вздохнула: ох, Адам, если она и могла тебя чем-то «удивить», то только очень неприятно. Стройное, даже худое, сухое тело. Бледная, сероватая кожа с оливковым подтоном, на которой видны старые шрамы и свежие раны. Глубокие тёмные синяки под глазами, на которые без стандартной боевой раскраски – туши, подводки и маски сверху – смотреть страшно. Искусанные обветренные губы, обстриженное под самые уши каре. Девушка опасалась, что при виде такого обнажённого тела мужчина не то, что возбудится, о нет – скорее выразит свои соболезнования и поинтересуется, как её так жизнь поматала. Лют непослушными, уставшими от оружия пальцами натянула на себя пижаму. Роняя на пол капли воды с влажных волос, обошла Адама и встала к нему лицом. Она приоткрыла рот, чтобы сказать что-то, но осеклась, заметив, как её пристально рассматривают. Не пошло, не презрительно. Просто изучают. Мужчина всё же сделал в голове пометочку: пижамка тёмно-серая. Не сорочка – оно и понятно, такая женственность не в духе воительницы – а шортики с майкой. На сосках вышиты белые кресты. Призабавно. Девушка не поняла, чему усмехнулся Адам. Конечно, стоять перед ним не в рабочей форме было непривычно, но вместо ожидаемой Лют неловкости появилось... что-то другое. Она не смогла дать этому чувству определение. Может, никогда не испытывала его, а может просто не могла принять. Так или иначе, понять свои чувства было не суждено обоим ангелам. Сухие губы наконец зашевелились. — Если это всё, что вы... Девушка не договорила. — Ты забыла маску в офисе, — Адам отвёл взгляд. — Я оставил её в прихожке. Лют не моргала, стараясь ровно дышать. Близость мужчины почему-то стала заставлять её нервничать. — Благодарю, сэр. Она замерла, когда он чуть наклонился к ней. Взгляд янтарных глаз бегал по бледному лицу в смятении, а широкая ладонь сжималась и разжималась, не зная, куда деться, и в итоге оказалась на женском плече. Адам так и не решился. А Лют, дура, не дала шанса попытаться. В тот вечер он покинул её квартиру с ничем, но оставил за собой неизгладимый след. Девушка не смогла сомкнуть глаза. Стальная броня её души дала глубокую трещину. Ей показалось ненадолго, будто в животе летают райские бабочки.

***

Лют лежала на своей кровати, бездумно глядя в пустоту потолка. Её единственная рука до побеления костяшек сильно сжимала угасший нимб. В тот вечер она тихо-тихо страдала. Каре уже отросло аж до ключиц. Адаму, должно быть, понравилось бы. Блять. Снова слёзы. Лют сворачивается колачиком, прижимая колени к груди. Стальная броня больше не помогает. Не защищает ни разум, ни душу, ни сердце. Лют нихера не ест. Нихера не спит. Бабочки в животе давно передохли, сожранные горем. Перед глазами – его последняя, слабая, но какая-то глупо счастливая улыбка. Мудак всё же научил её рыдать. Мудак – потому что мёртвый. Лилит, наверное, уже в Аду, разбирается с самонадеянной грёбаной дочкой. Лют своё дело сделала, долг изъяла, начатое Адамом закончила. Лют больше не может. Завтра она пойдёт к серафимам, преклонит колени и попросит об отставке. Старшая нахмурится с тревогой, но благосклонно кивнёт. Как же, сука, великодушно, Ваше святейшество... Потом Лют найдёт какой-нибудь заточенный кусок ангельской стали и перережет себе горло. Потому что как раньше уже не будет, а по-другому она не сможет. Потому что мечтает умереть там, в Аду, на крыше проклятого отеля. Вместе с ним.