Вместе

      – Надо вместе словить приход, – однажды произносит Кавински, теснясь рядом с Лололошкой на маленьком дырявом диване перед телеком. – Напоследок, – добавляет он, скуривая очередную сигарету.       Собеседник лишь тихо хмыкает, пожимая плечами. Они сидят в старом гараже одной из когда-то заброшенных авто-мастерских - это их тайное место, где можно спрятаться ото всех, напиться и лежать в отключке до утра. Не самый лучший вид отдыха, но им нравилось. Всё, вроде как, наладилось. Люди счастливы и свободны. Но атмосфера гнетущая. Шло время перемен, разрушен вековой строй и привыкнуть будет сложно, нужно усердно работать, чтобы всё не загубить.       Парень вдыхает едкий запах дешевого курева – почему-то Винс, имея при себе огромные деньги, все время выбирает всё самое дешевое – и теперь уже кивает. Он чувствовал, нет, он знал, что скоро придется покинуть этот мир. Бросить всех. Не хотелось никого огорчать и портить настрой, все только наладилось. А Винс всегда был исключением - он сам все видит, понимает без слов и лишь понимающе кивает. Возможно, это сейчас лучший вариант. Может, на утро вообще произойдет взрыв, или огромный метеорит упадет и сотрет все с лица земли. Легче жить, когда ты относишься к жизни максимально несерьёзно: не думаешь о том, что будет завтра, что было в прошлом и есть сейчас. Значит, сегодня можно доставить себе удовольствие и творить любое безрассудство.       – А какие ощущения? – звучит вопрос между приглушенными звуками выстрелов и взрывов из старого, еле работающего телевизора.

***

      Телевизор уже третий раз крутит запись какого-то слащавого фильма со слезливыми признаниями в любви. Вокруг валяются бутылки дешёвого алкоголя и одна единственная бутылка виски. Хоть что-то приличное в этом помещении. Пачка ужасно вонючих сигарет и зажигалка лежат на пустом диване, там же и две пары голубых очков. Их обладатели чуть поодаль сидят на полу перед разделочной доской. Кавински на этой же доске сдавливает стеклянным стаканом таблетку, превращая ее в порошок. Лололошка не знает что это - какое-то мощное лекарство или, быть может, обычный наркотик. Это и неважно, наблюдатель сказал, что ощущения незабываемые. И парень верит в это, надеется.       Закончив с махинациями, Кавински ловким и быстрым движением вытаскивает из кармана свою старую визитку, разделяя порошок на четыре не сильно длинных дорожки. Разглядывая проделанную работу, он довольно ухмыляется и оглядывается по сторонам, взглядом ища что-то. Заприметив шариковую ручку, подползает и берет ее, затем возвращаясь на место.       Лололошка наблюдал как приятель разбирает ручку, оставляя только пустой корпус и, зажимая одну ноздрю, другой вдыхает через импровизированную трубку порошок. Он довольно щурит глаза, закатывая их наверх. Чуть просидев в такой позе, передает ручку в чужие руки.       – А просто выпить нельзя было? – Лололошке не особо хотелось ощущать что-то инородное у себя в носу.       – Так сильнее вдарит, – усмехается Кавински и скрещивает руки на груди, с ожиданием гляда на парня.       Назад пути нет, отступать уже давно поздно, это происходит здесь и сейчас, он сам дал добро на это ещё месяц назад. Комиссар вертит в руках ту самую ручку и, вздохнув, все-таки отзеркаливает действия приятеля и морщит нос от неприятных ощущений. Мурашки пробегают от холки до самых стоп. Чужая рука протягивает стакан с каким-то пойлом и он жадными глотками опустошает емкость.       Через некоторое время его отпускает, но ни сейчас, ни через час ничего не происходит. Винс сказал, что скоро будет хорошо. В ожидании этого "скоро" они активно спорят, обсуждая девушку и ее измену из фильма. Это до одури глупо: у них разные позиции, разные взгляды на жизнь и взаимоотношения людей. Благородство и подлость. Великодушие и эгоизм. И много других антонимов, они разные, они противоположные, но они лежат на ковре посреди комнаты и спорят.       Позже оказалось, что в телевизоре торчит какой-то предмет, а экран потух. Лололошка уже и не помнит кто и зачем это сделал. Просто раздражало, просто заставляло испытывать отвращение. Быть может, он сам это и сотворил. Глаза никак не могли привыкнуть к темноте, но пространство вокруг ощущалось странно - то сжималось до тесноты и сжимало лёгкие, не давая вдохнуть, то расширялось до невозможности, пугало и навевало тревогу. За окном синее ночное небо будто отделилось от земли и мерцало. Не хватало только ярких пятен и галлюцинаций для полного эффекта. Но видимо так только в клишированных сериалах про наркоманов, да и эйфории нет. Ради чего это было? Где обещанные Винсом «прекрасные чувства»?       В голову лезло множество мыслей. Губы поджимались и дрожали, мозг вырисовывал печальные лица друзей, что оплакивают уход Лололошки. Он не мог знать, когда это случится, ему жаль, что он не смог с ними попрощаться. Это случилось быстро и неожиданно, он сожалеет, он недостаточно сделал, доставил проблемы, огорчил и разочаровал всех, он...       Рядом звучит хриплый смех. Комиссар удивлённо раскрывает глаза, поворачиваясь на звук. Кавински смотрит ему в лицо мыльным взглядом и заливается смехом, держась за чужие запястья. Лололошку тоже пробивает на смех, он утыкается в грудь парня и хихикает, содрогаясь всем телом. Он не знает почему, ему просто стало смешно. Это было глупо, все эти мысли до абсурда тупы и бессмысленны, а он убивается здесь.       Когда лицо все красное, а легкие уже не справляются и парень давится смехом, он наконец отлипает от наблюдателя. Взъерошив волосы, часто дышит, пытаясь смотреть в одну точку и сфокусировать взгляд. Пространство снова пульсирует и сжимается. К этому, оказывается, можно привыкнуть. В висках стучит, голова гудит, а сердце бьется так, будто собирается к чертям пробить грудную клетку. Глупый изучающий взгляд на себе ощущается почти что на физическом уровне, и Лололошка наконец выпрямляется, озвучивая интересующий уже несколько минут вопрос:       – Что смешного?       «Ты смешной» весело прозвучало в ответ и комната снова залилась одиночным хриплым смехом. Комиссар задумчиво хмыкнул и вынес вердикт, что накрыло их, определенно, по-разному. Он улыбнулся и поднял голову к потолку, если внутреннюю сторону угловой металлической крыши вообще можно было так назвать. Возможно, все не так уж и плохо.       Внезапно на душе стало легко, да и веселее как-то. Такие перемены настроения ощущались странно, но было круто. Всё круто. И этот свинарник, и ночь за окном, и уже успокоившийся Винс рядом. Последний, кстати говоря, снова упивался темным силуэтом комиссара. Цепляло его что-то, сердце в груди грело. Приложив огромные усилия, он поднялся из лежачей позы в сидячую и хмурился. Голова кружилась, а стены вдруг стали намного ближе и сдавливали со всех сторон, заставляя прижаться ближе друг к другу. Некоторое время они пытались разглядеть друг друга в темноте, а затем Кавински приблизился. Расстояние совершенно не ощущалось, а потому губы мазнули где-то около скулы, а лбы стукнулись. Прошипев что-то невнятное, парень обхватил ладонями щеки и уже точно впился в чужие уста. Руки Лололошки ровно легли на плечи напротив, грубо сжимая, пытаясь удержаться на месте. Голову вскружило ещё больше, тело так и норовило завалиться набок, не будь поддержки. Глаза за ненадобностью закрылись, отдавая приоритет чувствам и осязанию. Было темно, тихо, мокро и интимно.       Обещанные превосходство и эйфория наконец ощущались.