Карта Джокер в колоде Таро...

Тодороки Шото увы и ах, принадлежал именно к тому типу отвратительных бывших с которыми Бакуго никогда и ни при каких обстоятельствах не должен был иметь дело. Нет, причина совершенно точно не в его семейке, которая состоит на восемьдесят процентов из ебаных мафиози и на двадцать процентов из психов, нет… все гораздо прозаичнее, ведь Кацуки разбили сердце, а ущемленное самолюбие такое прощать не умеет. Поэтому Тодороки Шото последний с кем он хочет иметь дело, но… Но судьба традиционно в рот ебала, чего там Кацуки хочет, поэтому они здесь. Серединка на половинку со своей постной мордой кирпичом, а Бакуго на пороге его… Блять, хрен знает чего. Из приоткрытой двери воняет благовониями и кокосовым парафином (не спрашивайте, как он понимает, что парафин кокосовый и не получите хуком слева по хлебалу, окей?). Поржать конечно стоит, Двумордый в своём сознании забавно преисполнился, совершив финт ушами. Был на побегушках у мафиозной семейки, а потом после расставания с одним неповторимым полицейским, оборвал всё мостики с преступным миром и… Подался в эзотерику. — У меня мама гадала, — беспомощный аргумент в крышку гроба адекватности. Факт того, что кукуха у его матери съехала давно и прочно, Двуликого гандона ебало мало. Он с упорством пятилетки видел в ней что-то хорошее и жертву обстоятельств. Кацуки видел в ней женщину, что разукрасила кипятком половину симпатичного еблета собственного сына. На вкус и цвет, как говорится — Бакуго просто не лез в семейные дрязги по возможности. В конечном счёте, у них с Тодороки, когда-то до пизды давно (целых два года назад) было шаткое перемирие, хороший секс, две кошки и совместная кухня (на старой квартире, до того, как кое-чей психованный братец её поджог). Всё было неплохо до расставания где вылезли и пистолет упирающийся во внутреннюю стенку щеки и катана у горла, предательство и прочий ворох проблем, что загорелся синим пламенем, сжигая мосты (слишком много пожарный аллегорий). Так вот, Шото после расставания — морда кирпичом и ещё более ебанутый уход в себя, Кацуки тоже не был рад видеть. Он глядел пустыми разноцветными зенками куда-то под ребра и доставал из глубин головы что-то неприятное, вонючее, жалкое, скулящее. Напоминал, что Бакуго выл в пустоту и лез на стены, когда Двуликий айсберг растворился в океане несбывшихся надежд. — Утопив ваш Титаник вечной любви, — как-то выдвинула Щекастая, когда жалкое подобие лучшего детектива Токио, блевал в ее сумочку после бара. Так вот, история проста, как все банальное на этом свете и человек придумавший этот убогий троп наверняка сейчас ворочается в гробу. Полы чужого хаори чуть разошлись в области крепких накаченных ног и Кацуки подавил в себе желание поправить темно-синюю ткань, вместо этого осклабившись во все тридцать два и совершив бесцеремонное насилие в отношении личного пространства Серединки на половинку. Нога аккуратно встала в дверной проем, не давая маневра отрезать не начавшийся разговор на корню. — Ну-ка, Половинчатый, погадаешь мне ответ на то, куда делся «Один за всех»? * Если начинать историю с самого начала и брать все от истоков мира сего, то зародилось все еще, когда сам Кацуки шлепал под стол пешком и знать не знал не про мафиози, не про грустные разноцветные глаза и красно-белый сплит принца Зуко на минималках. Один гений, создал потрясающий по своей формуле, составу и содержанию код, способный взломать любую программу, вытащить любой пароль и остаться незамеченным. Он же «Один за всех». Формула кодового мира, что училась разрушать и обучалась на примере все более сложных и сложных программ, пока не вобрала в себя все. Так же, не безвестный гений сотворил и то, что способно разрушить собственное творение, назвав его «Все за одного» (кто-то слишком любил Дюма с его мушкетерами, но не Кацуки лезть во все эти около хакерские тире литературные штуки). И так началась цифровая война длиною больше чем в двадцать с хуем лет. «Один за всех», что передавался с дискет на флэшки, с флэшек в паутину, возникал и затухал буйным вирусом в разных регионах, странах и местах земного шара, пока не пропал из виду полностью, а потом всплыл где-то около одного небезызвестного семейства вместе с программой, что должна была его поглотить. И крысиные бега за формулой успеха правительство начало по новой. Видит бог, Кацуки последний, кто хотел во всем этом участвовать, но… все уже поняли, что его мнение ебалось и в рот, и в жопу, как самим мирозданием, так и его начальством. Шото осторожно разливает кофе по неглубоким фарфоровым чашкам. — И ты решил, что я знаю кто сейчас владеет чертовым кодом? — Знает кто-то из твоей семейки Адамс. Свяжись со Штопанным, черкни сестре пару строк, — от запаха сандала кружится голова, а еще у ног крутится Бомба. Осколок прошлого благополучия тире, мохнатая сука и предательница. — Ты у полиции на карандашике и весь Хогвартс на минималках с таро-шаро и шапито не трогают… — Потому что ты такой до пизды благородный и попросил этого не делать? — высоко вздернутая бровь и опасно суженный зрачок. Еще немного и Двуликий самоебок в рожу ему плюнет. Хотя вероятнее в кофе, так то ближе. — Бакуго, я польщен, но от дел своей семьи я максимально далек вот уже больше двух лет. Плачу налоги, веду свой маленький бизнес. — Гадание на письки — не бизнес. Двумордый смотрит на него этим взглядом, который переводится, как нечто: иди, пожалуйста, в пизду, Кацуки Бакуго, — но такие взгляды на нем не работают еще со стародавних времен, когда Даби весело потрахивал мозг им обоим стравливая их на манер кошки с собакой. — Детектив Бакуго, — этим арктическим тоном только проклятия насылать, благо Кацуки не суеверный. Он верит в закон, стабильность и святые пиздюли. — Если вас интересует какой-то вопрос, будьте добры, приходите с ордером, извещением и желательно предупредите моего адвоката. А если желаете расклад, советую записаться ко мне и встать в очередь. Посмотрите на этого Нострадамуса. Выдумал о себе хуй пойми что, а Бакуго дело надо расследовать. Бомба на его коленях ласково мурчит, трется головой о живот и сладко зевает. Разнеженная его руками, расслабленная. Очень мстительно хочется спереть у Серединки на половинку Бомбу, чтоб не выебывался или врезать кулаком по носу, чтоб не выглядел таким вечно страдающим принцем с замашками гадалки. — Допивайте свой кофе и… — Жуй и пиздуй, я уж понял, — плюется кислотой детектив, поднимая глаза от черного варева кофе. Двуликий айсберг упирается ладонями в хлипкий столик и взгляда не отводит. Черты у него смягчились, выход из ситуации посредством убегания от семейства пошел ему на пользу. Он все такой же… до пизды красивый, тянет развязать пояс хаори, затащить его к себе на колени и послушать, как он открывает свой рот, не для того, чтобы выплюнуть из него очередную пакость. Пальцы тянутся к карману джинс и достают смятые купюры. — Столько хватит на ваш ебаный расклад или же мне стоит… — Не стоит, — холодно режет без ножа Двумордый, пряча купюры в широких шелковых рукавах. — Ваша запись детектив, через три дня, в двенадцать и постарайтесь не опаздывать. Гандон, печально проскальзывает мысль в голове. Я влип, как-то совсем грустно подсказывает недавно собранное вновь по кусочкам сердце. Щекастая его на смех поднимет. * Урарака смотрит на него взглядом человека, который хотел бы припечатать, что Кацуки еблан, не делает этого из уважения, дружбы длинною в десять лет и собственного долга, в размере пятидесяти ящиков дынного пива. А может у нее взыграли осколки-остатки совести, но те вероятнее всего держатся на шатком уважении. Она изначально считала, что идти к Тодороки идея плохая помноженная на минус бесконечность (Бакуго, если честно, и сам весь из себя один сплошной минус) и плевать, что минус на минус должен давать плюс. По математике в аттестате было пять, в жизни как-то не сложилось. — Это трата времени, — наконец глубокомысленно изрекает она, разворачивая миндальный круассан прямо над его столом. Жирная мелкая крошка рассыпается по папке с делами. — Субъективное мнение человека, который хотел начать худеть к лету, — Кацуки знает, что низко таким апеллировать, но его жизнь ебучий ситком без тормозов и стоп слова и он собирается этим пользоваться как умеет. Щекастая просто попадает под раздачу чисто случайно, она сука языкастая, еще и ответит ему за эту шпильку. — А ты сопливое хамло, которое дрочит на бывшего, — с улыбкой плотоядной гарпии приписывает этот метр с кепкой. От него что ли подцепила, язва полторашная. Очако смотрит на него взглядом: еще слово и я сожру тебя на обед. — И если мы закончили обмениваться любезностями, то… — Я не полезу к Цапле, потому что его связь с Даби очевидна, как белый день, но психованный умеет открывать рот, чтобы отсосать хуй и наговорить гадостей. Он не вариант в поиске. Остальная диаспора Тодороки держится особняком, Фуюми мимо кассы, Нацуо меня на порог не пустит. Вот и остается Половинчатый. — Или Дэку, — звучит, как голос разума, а на деле нет. Коэффициент поражения поражает воображение, а попытка исправить… дальше и сами знаете, кто Бакуго такой чтобы пояснять за современные мемы. Кислый привкус желчи расплывается во рту, а жажда крови пробивает потолок. — Закрыли тему. — Почему мы не закрыли тему по парню, которого ты трахал в шкафу его мафиозного папаши, а твой друг детства идет лесом? А все было проще, когда они с серединки на половинку стояли в том злосчастном шкафу, Бакуго неспешно оттягивал мягкую ягодицу, пока Тодороки кусал щеку изнутри и старался не издавать ни звука. Теплый солнечный свет, сквозь прорехи шкафа и смешная улыбка на губах, они были как два возбужденных подростка. Одну целую вечность назад. А Дэку… все сложно. Потому что… Потому что, он сдохнет в припадке эгоцентризма если попросит у Дэку помощи? Потому что, Задрот это последняя инстанция отчаяния. Или потому что, легче ебать себе мозги Шото, чем недоделанным брокколи? Кацуки не знает, окей? Но он точно не сунется к веснушчатому троллю, ни под каким из предлогов. * Ощущение того, что судьба над ним прикалывается, у Кацуки сложилось еще лет в пять. Знаете, тот уебский благополучный момент детства, когда все хорошо, но есть подвох. Подвохом в его жизнил стал один конкретные человек, которого госпожа Вселенная пихала ему под нос с завидной регулярностью… только вот Бакуго от природы имел в рот мнение судьбы (поэтому, она, видимо, имела его мнение в жопу). Что ж. С Задротом все равно нужно было пересечься для очистки совести, только вот встречать его почти на пороге своего бывшего парня — не хотелось от слова совсем. Дэку — удивленно округленные глаза, цвета бутылочного стекла и тараканье дерьмо ввиде веснушек на щеках и скулах. Типичный представитель подкласса «придурковатые». (Эта история, в принципе, о придурках, так что не удивительно, что Мидория в ней всплыл, как говно в унитазе). — Каччан! — удивительная радость при учете того, что с Дэку у них соперничество зародилось еще где-то с внутриутробного периода (хотя по факту и ощущениям, соревновался во всей этой ебале только Бакуго… но это дело вторичное). — Сколько лет, сколько зим! Двумордый выглянул из-за его плеча с этой потрясающей ленивой кошачьей грацией. Завязки его халата хаори теперь хотелось дернуть с еще большей силой. Чисто из вредности. — Что-то случилось? — Пизда с хуем разлучилась, — зло гаркнул собственный голос. Тодороки проглотил смешок. — Пришел гадать по чайной гуще. — На чайной, — мурлыкнул этим сраным баритоном Двуликий мудила, скрываясь в дверях своего притона. Задрот одаривает их двоих этим ужасным взглядом из серии: «вы все еще не разговариваете?» — из-за чего прижать эти плечи к стене, а после спустить Мидорию с лестницы хочется еще больше. Но Деку, увы и ах, раздался в этих самых злосчастных плечах, так что устраивать ему головомойку в унитазе больше не получится, да и детективу при исполнении агрессия дворовой псины, что бесится по поводу и без, вряд ли зачтется. На курсы управления гневом больше ходить не хочется… особенно по решению суда. (Если опустить факт того, что Кацуки четырежды послал Моному нахуй во время судебного процесса, их конфликт решился даже относительно мирно. Блондинистый хер жив? Жив. А это главное. Хотя если бы его прикопали под кустиком роз, вряд ли бы кто-то слишком сильно горевал). — Я слышал про дело «Один за всех», — негромкие слова режут уши и самолюбие наждачкой. — Могу поспрашивать в своих кругах об этом? — Кругах? — воображение отчего-то рисует голландский штурвал, которым заправляет Задрот. — Анальных или… — Каччан, — Изуку трет переносицу, будто разговаривать с ним на одном языке непосильная задача для его гениального мозга. — Зря ты так. Полиции наверняка нужна любая помощь раз ты… Кулак пробивает стену, быстрее, чем Бакуго успевает осознать, что за хуйню творит. На пороге квартиры испуганно мяукает Бомба. — Я сюда приперся, потому что Половинчатая уеба обещал мне информацию. А с твоим айти шапито, если ты проебешься, я буду иметь дело долго, нудно и без смазки, если не дай бог, узнаю, что хоть один твой волосок был связан с «ОЗВ» и «ВЗО». Ясно, блять?! Он не замечает, как переходит на откровенное шипение, как и не слышит мягких шагов за спиной, когда холеная ладошка осторожно ложится на спину. Успокаивая знакомой прохладой. У Половинчатого с сосудами проблем — мерено не мерено. Передалось от мамочки. Так вот… дело так-то не про сосуды. — Хватит, — безапелляционно шуршит Шото. — У вас время консультации уже началось, детектив. Изумруд взгляда напротив сверкает чем-то нехорошим и вот… скребущее чувство вселенского наёба, посещает Бакуго вновь. Правда, ненадолго. Чужие крепкие ноги и выглядывающие из-под распахнутого выреза ключицы, привлекают гораздо больше внимания. * — Ты серьезно будешь мне делать расклад на письки? — смотря на то, как магнитно гипнотически чужие длинные пальцы тасуют карты выдает Бакуго. Его жизнь цирк, а бывший гадалка из шатра. Остановите планету, ему явно надо сойти. (Шапито в лице Щекастой и полицейского отдела идут фоном, это лирика). Тодороки поднимает на него взгляд, говорящий: либо ты заткнешься, либо вылетишь из этой квартиры, как пробка из задницы. Деньги за это, естественно не вернут. Сейчас вспоминается, как-то душно и абсолютно не вовремя, что так-то бабла на квартплату в этом месяце не то чтобы много. Судебные тяжбы пробили финансовую черную дырень в его кошельке. Так что тратить все это на бывшего-гадалку тоже мероприятие сомнительное. Точка невозврата, нулевой километр для его уставшей психики. Они сидят за столом эзотерического ада, пока эстетичные рахитные пальчики тасуют крупные карты. Двумордый вздыхает, от безысходности и отчаяния, вздох переводится: и при чем тут письки? Но вслух этого никто не озвучивает. — Ты можешь вести себя серьезно или хотя бы сделать вид, что заинтересован в моей помощи следствию? Бакуго может сделать вид, что не хочет мстительно и мелочно украсть кошку, потому что это блять он ее нашел и не его ссаная проблема, что Бомба ушла вместе с Тодороки! Он может сделать вид, что абсолютно точно не заинтересован в том, чтобы развязать хаори. И он может напиздеть себе, что он не жалкий нытик пускающий слюни на бывшего. Пиздеть получается, почему-то только себе. — Ты раскладываешь куски расписанного картона и говоришь, что это как-то поможет мне? Чо, мамашкина травма все-таки дала знать о себе? — вот про маму зря, наверное было, валенок половинчатый ее любит. Шото пододвигает стул ближе и расстояние между ними кот наплакал. Аромат сандала, аромат скандала, глупое сердце в груди и колени, что соприкасаются будто у подростков. Сердце сейчас выскочит из груди. — Кацуки, — звучит очень мягко, как шелест травы. Но Двуликий балбес вечность назад, до потопления Титаника вечной любви выдал, мол, сталь ломается, трава гнется. И сталь из них явно Бакуго. Так вот… — Давай поговорим, как взрослые люди. Без поливания друг друга помоями и гадостями. — Не надо лишать меня моего основного языка общения, — беспомощно заявил кто угодно, но не Бакуго Кацуки, смотря на цветастую ткань чужих одежд. Ладонь Тодороки, прохладная и мягкая, осторожно и бережно легла на его пылающее лицо и мир позорно так посыпался, как и сам Кацуки. Прахом по полу, вот рядом с остатками сандаловых благовоний. А дальше все, как в тумане, только карты, что рассыпались по полу и наконец к чертям содранная одежда. — Разводишь народ без белья? — хаотично оставляя на чужой шее россыпь поцелуев рычит Бакуго. — Может ты и не картишки тут вовсе раскладываешь, а, гандон двуликий? На бледной коже расцветают алым отметины, будующие пионы синяков и засосов и Шото, тянет пометить так везде. Особенно между этих бесконечных ног, чтоб внутренняя сторона бедер превратилась в хаос. — Для особых клиентов, детектив, — жар слов обжигает кожу. — Особые предложения. С губ Тодороки срывается этот восхитительный звонкий высокий стон, стоит запечатлеть засос на стыке меж острых ключиц и закинуть себе эти бесконечные ноги на спину. Тонкие лодыжки скрещиваются в районе поясницы, а несостоявшаяся бабка гадалка шало улыбается мажа цветными глазами по лицу и фигуре. Под этим блядским взглядом в штанах конкретный пожар, а все расследование идет лесом, далеко, прочно и надолго. * Из откровенного безумия на кухонном столе его вырывает телефонный звонок. Трель мобильника рушит устаканившуюся картину мира, длинные бледные пальцы никак не желают отпускать из своего плена. Половинчатый зацелованный, расхлябанный и стонущий, как ебаный грех, с неохотой отстраняется, спуская босые ступни на пол, пока Кацуки хаотично и глупо ищет среди потерянных в районе пола штанов мерзкого предателя. — Если это блять дело не вселенской важности, я тебя… — Помнишь я отсылала тебя поговорить с Мидорией? — Щекастая закидывает удочку в омут его вменяемости. На фоне Двумордый зябко ежась накидывает хаори. Стояк это не скрывает от слова совсем, но это дело вторичное. — Да? — Пизда, — сокрушается Урарака, будто планета не просто сошла с орбиты, а ебнулась с концами. — Ты даже не представляешь с кем он связался и кому папашка твоего бывшего продал «Один за всех». Программа у воспитанника Шигараки, а Изуку Мидория работает на него вот уже полгода и… — Калитку захлопнула и повиси на линии секунд тридцать, — ощущение, что жопа конкретно подгорает, заставляет рычать в голос и вызывает желание разъебать что-то. Желательно себя и желательно об стенку. Он оборачивается к Шото. — Куда поехал Дэку? Двумордый моргает, осоловело, чересчур медленно и по кошачьи. — В Токийский аэропорт, — непонимание в голосе, апельсиновая кислость наебки во рту. Предчувствие не обмануло. Пиздел Дэку. А вот Двумордый валенок… есть Двумордый валенок. Врать то не умеет, все вселенское непонимание на рожи красным по белому (как иронично). — Он сегодня вылетает в Сингапур со своим боссом и… Что случилось? Кацуки проглатывает ответ, что так и просится, диктуя данные в динамик. Ебаный Дэку! /// — О чем задумался? — сухие пальцы осторожно и мягко накрывают ладонь Мидории, пока тот с интересом разглядывает бегущие, скачущие зеленые числа кода на экране ноутбука. — Ты после предсказания своей гадалки весь в напряжении. Изуку гоняет мысль жвачку, разглядывает перелив неба и мигающие огни за сотни тысяч километров внизу. Мир такой маленький, незначительный и сейчас весь как на ладони… Томура, нарушая все аспекты личного пространства устраивается щекой на его плечи и ровно так же меланхолично глядит в окно иллюминатора. — Да так, — простое пожатие плечами. Мидория зевает в кулак, захлопывая крышку ноутбука. — Переживаю за Шото, ну… Я встретил сегодня нашего общего друга. Хочу чтоб у них все наладилось. Между ним так искрило… Шигараки издает забавный звук, нечто среднее между смешком и каким-то ругательством. — Крикливый детектив? Изуку глотает насмешку. — Не называй его, — губы непроизвольно дергаются в улыбке. По спине бежит неприятный холодок, а нос отчего-то чешется. Он крепче сжимает руку Томуры, оставляя на его макушке снежно-белых волос невесомый поцелуй. — У меня такое неприятное чувство, будто меня кто-то проклинает. На соседнем кресле развалившись, будто Берлинская стена, смеется в кулак Даби.