Игры разума

Вот просыпаешься ты по утру, продираешь глаза, чешешь макушку, оглядываешься и понимаешь — не твоё. Вот так просто бахает по затылку, всё вокруг — не твоё. Всё вокруг чужое, твоё и не твоё одновременно, это сложно. Ещё вчера ты утыкался в подушку и радовался малому, а сегодня бац — шарахнуло, как прозрел. И дело не в одежде или работе, а во всем остальном. В том, чем ты занимаешься, кем являешься. Ему нужно было вернуться, его тянуло куда-то, встать и уйти, вырваться из этого места, его тянуло домой, вот только дома у Стайлза Стилински давно уже не было. Когда за окном непроглядная, мокрая хмарь, то выходить никуда не охота, но жопа буквально ёрзала — едь, Стайлз и поехал. Он смотрит на улицу, касается пальцами прохладного стекла, пробует этот холод, хмурится, оглядывает дом и всё равно выходит в промозглую гадость, захлопывая дверь машины. Зима здесь приходит с ветром и дождем, заползающим за воротник куртки, сыплющим колким снегом по лицу. Сегодня он никуда не спешит, в баре будет тихо, он не торопится, ему попросту некуда. Пришла пора глянуть своим давним кошмарам в лицо. Стайлз в целом рос шилозадым, тянулся к непонятному и необычному. Видел в других то, чего там отродясь не было. Отец — аналитик местного департамента полиции до сыта нахлебался с ним в своё время, отпихивая от дел, взятых домой, да гоняя Стайлза от своего рабочего кабинета. Мелким парень видел связи между людьми, то ли нити какие-то ли ещё что. Он в свои шестнадцать едва не довел местного психиатра до ручки, а потом новенькая мисс Морелл доходчиво так поставила ему диагноз и направила в местную богадельню. Стайлз провел там всего ничего — семь месяцев, а подвис в этом кошмаре на годы. Отец, вымотанный по самое нехочу на работе, виданное ли дело, растерзанные граждане посреди города, даже рад был отправить сына от греха подальше. Стайлз и «мяу» сказать не успел, как заселился в четыре стены с веселыми решетками на окнах, где ему не то, что нити, ему целые судьбы виделись под забористыми препаратами. Он слышал их голоса, их крики, их орущие вопли и понимал — вот это уже край. Он резонировал, вибрировал, как струна, трясся, просыпаясь в поту, сдирая руки ногтями до крови, стараясь стереть кровь и фантомную боль, чужую, разъедающую его изнутри. Он пил таблетки, честно, все до единой. Глотал их пачками, соблюдал режим, жрал, что давали и послушно выискивал в кляксах то, что хотел слышать врач — всего лишь кляксы. Отец не приходил и не звонил врач говорил — не положено. Стайлз ехал чердаком, кивал, жевал горькие таблетки, запивая безвкусной водой и снова кивал послушным болванчиком. Он не здоров, его нужно лечить, да, сэр. В самом начале своего лечения он тайком оглядывался на прогулках, осторожно прислушиваясь. Искал по лицам и не находил. Не видел тех, о ком грезил ночами. Он знал их совсем немного. Он чувствовал, как чье-то сознание бьется внутри, как человек горит каждую минуту, как ярость раздирает его. Он слышит треск пламени, трет горло, саднящее от копоти и дыма, видит в его голове жажду мести. Он чувствует второго, сжираемого чувством вины, запивающим свою совесть алкоголем. Он приходит сюда каждую неделю, поспать в одной из палат, чтобы, стирая злые слезы, уйти обратно, туда, куда Стайлзу хода нет. Третья — совсем такая же, как Стайлз, напуганная до усрачки, наматывающая пряди волос на пальцы, что считать их. Так она отличает реальность от снов. Рыжие, запутанные локоны он чувствует, словно свои, как они скользят по коже. Четвертый — забитый, зашуганый ребенок с огромным чувством вины, шарахающийся ото всех, Стайлз видит, как тому снятся руки, залитые кровью. Парень старается их отдраить каждое утро, прямо как в том ужастике Кинга. Теперь Стайлз понимает, наверно, он все же поехавший крышей человек. Самоосознание проходит легко — слава гибкости психики подростков. А ещё Стайлз учится врать. «ДА, сэр, конечно, нет, сны пропали. КАК? Я не знаю, я ничего не вижу. Нет, я не читаю на ночь, совсем. Что? Школьную программу нагоняю, надеюсь поступить через несколько лет. Учится? Скорее всего я определюсь попозже. Но меня привлекает сфера обслуживания. Да, ведь нести пользу обществу необходимо каждому гражданину нашей страны. Отец? Скучаю, сэр. Очень надеюсь вылечится и порадовать его своими успехами.» Срок его заключения длился и длился, дни тянулись вереницей одного и того же. Он перестал ИХ искать. Он убедил себя, их — нет. Пообещал себе лишь найти того, кто посоветовал его отцу эту милую клинику. Никаких личных вещей, все — строго по расписанию. Учеба с приходящим преподавателем и тесты, тесты, тесты. Никаких личных вопросов к персоналу. Никаких эмоций вокруг. Все строго, выверено, четко. Стайлз бесился, злился, а потом пришла она — апатия ко всему. С какой-то ночи он и правда перестал слышать. Только затылок наутро болел, как после мигрени, тяжело бухал где-то там. Его выписали уже весной. Цветы вовсю распустились, зелень буйно играла красками, обилие запахов оглушило его, после полной стерильности, он вернулся домой, провел руками по полкам, собрал пыль на пальцы и оплакал самую свою большую потерю. Органы опеки тактично дали ему проститься с домом, Мелисса Макколл, соседка, заговорила с представителем опеки, а Стайлз зайцем сиганул наверх. Так он и выпрыгнул в самостоятельную жизнь, через окно, захватив только рюкзак, сунув в него сменную куртку, футболку и трусы с кедами. Когда-то давно он покинул этот город, сбежал в никуда, прихватив смену белья, документы и шкатулку своей ма, вдавил педаль в пол и свалил к черту на рога, лишь бы не видеть этого сочувствия, не слышать этой лжи, приправленной каплей правды. Тогда ему несказанно повезло, мастерская старины Пабло была не особенно легальной, старая Хонда в обмен на Джиппи пошла на ура с полным баком. В бардачке нашлась карта. Родни у него не было, тогда ему пригодилась старая заначка с поддельным удостоверением личности и накопленная годами тысяча мелкими банкнотами. Стайлз выбирал старые трассы, ехал ночами, а спал днем, загоняя машину в лесополосу. Тогда ему удалось свалить на чистом адреналине, лекарство, пихаемое ему в лечебнице отошли или его накрыло, хрен его знает, но сверкал он пятками, как последний псих. Отросшие за время заключения волосы добавили лет, как и горькая складка у рта. Да и самостоятельная жизнь оказалась так себе. Он подрабатывал официантом за сон и еду. Ютился на крайняк в ночлежках, где документов отродясь не спрашивали. Научился выискивать дилеров и сбытчиков. Тиснул пару колец и браслетов мамы, оставив себе лишь кулон-подвеску. Ночами Стайлз оглаживал трикселион, вспоминая, а носила ли ма эту побрякушку или как? Старый Джо, державший бар на окраине, приютил его на целую зиму. Стайлз работал, мыл, разносил, готовил, а по вечерам бренчал на гитаре для засидевшихся клиентов нечто незатейливое и простое. Как просили, для души. Так и промаялся он пару лет, пообвыкся. А потом встретил на трассе её — рыжею фею с растрепанными волосами. Лидс вписалась в бар Джо идеально, к новой барменше шли и шли. Светили перед ней не всегда целыми зубами, сыпали похабщиной, но держали руки на расстоянии, Стайлз наловчился отбивать несостоявшихся ухажеров на пару с вышибалой Бойдом, который в свою очередь привел за собой потеряшку Эрику. Девчонка сколько себя помнила — шастала, где ни походя. А у них прижилась, как приблудная кошка. Дальнобойщики Джо за глаза так и звали — папашей. Айзек нарисовался у них под Рождество, растирая очередной фингал и пряча исполосованную шрамами шею в шарф. Долговязик оказался неплохим кулинаром — у Джо стало больше заказов, бар перестроили в мини-гостиницу за следующее лето. Теперь им не приходилось делить на всех пару комнат, но, они по-прежнему предпочитали жить скопом, что-то было в том, чтобы быть ближе друг к другу. Дела пошли в гору, подростки переросли самих себя, кое-кто даже закончил обучение онлайн. Постепенно игра Стайлза из бренчания переросла в новое увлечение. Он сыгрался с ребятами, им и местной публике хватало, чтобы не только умаслить подпитые тушки, но и взять за душу самых привередливых клиентов. Лидия прекрасно управлялась с фортепьяно, идеальный слух и природное обаяние делали свое дело. А вечерами парни терзали гитары и барабанную установку, Стайлз очаровывал зал глубоким голосом. Он часто сочинял нечто эдакое. У них не было определенного стиля, в ход шло все, к чему лежала душа. Время летело так быстро, что прожитые годы казались неделей. Но однажды, пока Стайлз подготавливал инструменты, ему словно спину холодом повеяло, он резко дернулся, повернулся и внимательно оглядел зал. Кроме напыщенного семейства за крайним столом никого больше не было. Лидия уже стояла около их столика, оформляя заказ. Парень, молодой и смазливый все глаза уже об Лидс сломал. То ли свет так лег, то ли еще что, но Стайлзу буквально на доли секунды показалось, что у парня засветились глаза. Бред, да и только. Его пальцы легли на струны, зал притих, руки привычно вытягивали из гитары ритмичный перелив, когда парни к нему присоединились, Стайлз запел. Он выходит на охоту, тьма гуляет за плечами, человеком был, а ночью, в небе ему скалится луна. Он шагает по пролеску, его поступь легче пуха, он идёт по следу резво, он кричит и ему вторят голоса… УУУУУ-УУУУУ-УУУУУУ-УУУУУ-УУУУУ У него глаза мерцают, в них давно цветёт безумье. У него в крови искрится, ядом тьмы пропитана душа. У него в подругах банши, у него давно кошмары вместо ласкового сна. УУУУУ-УУУУУ-УУУУУУ-УУУУУ-УУУУУ Его шепот стелет ветер, еЁ крик — это смертельно. Волчий пастырь, но без стаи, он давным-давно свихнулся, он уже почти сошёл с ума. У него разбито сердце, у него нутро в осколки. Его голос — песня волка, его чувства стылой болью, Его паства скалит зубы, он вторит им и воет вместе с ними на луну. УУУУУ-УУУУУ-УУУУУУ-УУУУУ-УУУУУ Он их ищет и теряет, время кровью по спирали. У него потоком сила, он запутан синевою, его крик — призыв для зверя, Он воет, он зовёт их, он уже давным-давно сошёл с ума. УУУУУ-УУУУУ-УУУУУУ-УУУУУ-УУУУУ Он пел эту песню уже не первый раз, но сегодня едва не сбился с ритма, когда тот самый парень посмотрел на него так, словно удавить хотел. Стайлз допел, обернулся и кивнул ребятам, дальше они могли и без него обойтись. Тем более, работы было и без песен непочатый край. Пока Стайлз спускался со сцены, придерживая гитару за гриф, к нему вальяжной походкой подошел мужчина: — Юноша, не желаете скрасить вечер за беседой в приятной компании? Стайлз окинул взглядом этого то ли метросексуала, то ли франта и едва не фыркнул, но сдержался: — У нас не положено, сэр. Приятного вечера. Через пару миль по трассе у «Сэнди», там всегда найдутся те, кого осчастливит данное предложение. — Дерзкий, — рука придержала под локоть. — Люблю таких. А теперь серьезно, мальчик, — и без того синее глаза полыхнули софитами. — Час беседы со мной добровольно или ты будешь искать своих ребят еще сутки, но не факт, что они вернуться прежними и целыми. Стайлз оглядел зал. Вокруг Лидс наматывал круги тот самый хлыщ из-за стола, Эрику, разносившую напитки, придерживал за руку заросший щетиной брутал, девчонок явно брали в оборот, как и их всех. — Допустим, я соглашусь, а не разломаю гитару об твою холеную морду. Допустим, что Эрика сейчас не грохнет об твоего чернявого бутылку шампанского, а Лидс не вывернет этому слащавому запястье, утыкая мордой в рагу, дальше что? — Дальше? Девчонок жалко конечно, — мужик растягивал слова и попробовал дернуть Стайлза на себя, когда одновременно в зале началась шумиха и суматоха. Брутал положил Эрике на колено руку, за что тут же словил поднос в морду и каблук-шпильку, который, судя по реву мужика таки достиг своей цели. Лидия не подвела, слащавый идиот стряхивал с себя остатки салата и попробовал оттолкнуть девушку, как тут же мелькнули только его ноги над полом. Лидс, как ни в чем ни бывало, поправила волосы и продолжила собирать тарелки со стола, мило улыбаясь и протягивая чек брюнетке, спокойно оставшейся сидеть за столом: — Не желаете десерт, мисс? У нас чудесная панакота сегодня. Завсегдаи на пару с Бойдом уже выпроваживали незадачливых гостей к выходу: — Остыньте мужики, здесь приличное заведение. Стайлз же, как только поднялся шум, попробовал выдернуть руку, но потерпев неудачу, со всей дури ткнул настырному в болевую точку. Мужик крякнул, разжал пальцы и Стайлза оцарапало что-то. Кукушка махнула рукой, когда по располосованному предплечью побежала горячая кровь, заливая белоснежную рубаху. Уж чего-чего, а вот поножовщины он на дух не переносил, пелена спала с глаз, когда Джо пальнул в потолок из своего дробовика: — Охолонись, окаянный. Стайлз прекратил дубасить мужика остатками гитары, брезгливо передернулся, но дёрнул этого лощеного козла за руку, поднимая того с пола: — Еще раз полезешь ко мне со своей кодлой, так легко не отделаешься, — прошипел ему Стайлз. — Порядок, Джо. Парень слегка борзый, попутал малеха меня со своим старым дружком. Смена в баре закончилась спокойно, семейка провалилась, как не бывало, только следы на потолке остались, да и на те он вскоре перестал обращать внимание. У Стайлза ночь прошла в кошмарах, он переполошил всех своим скрипом зубов, извертелся, измаялся весь и к рассвету решился навестить родные пенаты. Мотор бодро урчал, погода была подстать его настроению. Стайлз отпёр дверь отмычкой, числится за ним этот дом или нет было не так уж и важно, сигнализации не было. Внутри на всех поверхностях лежал слой пыли с палец толщиной. Стайлз оглядывается, память тяжело ворочается в черепушке, отдавая пустотой, и тяжелый спёртый воздух мешается, толкается в горле, отдавая горечью желчи. Стайлзу кажется, что его сейчас вывернет. Испарина шпарит вдоль спины стылой россыпью, шарашит болью по затылку и из носа начинает течь. — Да, чтоб тебя, — он утирается рукавом рубашки, а взгляд цепляется за рамку с фотографией, на которой счастливая семья. Он хватается за рамку окровавленными пальцами, изображение дрожит, истончается, словно плавится изнутри, стекло идёт трещинами, ведь его мать задолго до его совершеннолетия уже слегла в сырую землю. Это ложь. ЛОЖЬ! Осколки осыпаются ему под ноги, под его босые ноги. Чёрт! Где же он успел просрать обувь-то? И почему ступни такие грязные? Он же в доме? Внезапно по полу прокатывается стылая волна, пятки холодит так, словно он на голом камне стоит, а икры покалывает. Тени мечутся по углам, зрение расплывается, пол дёргается под ним, начиная идти волнами. — Стааааайлз… У него глаз дергается и желудок скручивается, нет, его точно вывернет, из носа все ещё капает, а его начинает колотить всё сильнее и сильнее. Стены вокруг ходят ходуном, старая посуда позвякивает, подпрыгивает, дрожит так, словно землетрясение началось. — Стаааааййййлллз… Нечто ввинчивается в лову, уши закладывает, он зажмуривается, его мутит, желудок так и скачет вверх, норовя выплеснуть ком, застрявший в горле. Его руки мгновенно оказываются сжаты, их не оторвать от тела, словно перевиты чем-то, нечто дёргает за волосы, он сгибается и его выворачивает непонятной, чёрной слизью, кто-то рычит, рвёт путы, которые его сдерживают, он валится на каменный пол, кашляет, отплёвывается и звон в ушах. как по волшебству, утихает. — Стайлз, твою ж мать! — гаркает Питер так, что эхо отражает его рык. — Очнись, друид хренов! Он же их за собой утянет! — шипит Джексон, начиная обрастать чешуёй. — Не ори на меня! — Стайлза всё ещё трясёт, координация шалит, он поскальзывается на чёрной жиже и всё равно ползёт на карачках верёд, пока не натыкается на связную тварь. В голове вспыхивают картинками воспоминания. Раскатистый, переливчатый смех девчонок. Подпрыгивающая на заднем сиденье авто Эрика, размахивающая буклетом. Айзек, закрывший глаза авиаторами, пальцы Лидии, запутавшиеся в рыжеватых локонах. Прохладная после жарищи пещера, вспышка фотоаппарата и оскаленная пасть, жадно тянущий к ним свои крючьи лапы джин и боль, затмившая сознание. — Быстрее! — гаркает Дерек, он рычит в голос, ведь джин бьётся в путах, норовя вырваться. — Завались, Дерек! — Стайлз всматривается в провалы бездонных глаз и оскаленную, жадную пасть, которую оттащили от источника питания. Тварь вертится, крутится, но не может сбросить заговорённые путы. Дерек, Питер и Джексон крепко держат верёвки. Стилински вытирает свою рожу от крови и вычерчивает кровью знак на лбу джина, который тут же начинает трястись так, что скидывает его с себя, ссыхается на глазах, пока не рассыпается горсткой пепла на пропитанных зельем верёвках. Стайлз откатывается в сторону, закрывает глаза и выдыхает, у них вышло. Усталость накатывает, холод камня под спиною ничто по сравнению с радостным гомоном очнувшейся стаи. Дерек и Питер, как самые сильные и менее пострадавшие, выводят живых из пещеры. Бесконечные, что было бы если, всплывают в голове и остаются без ответа. Если бы он не успел ментально дотянуться до вожака? Не кинь он ему вовремя образ твари и пасхалку в виде блокнота? Что было бы, если бы стая не успела уложиться в неделю? Если бы Питер отмахнулся от него? Если бы сам Стайлз не сыграл с джином и своим подсознанием в очередную игру, оттягивая прожорливую дрянь на себя? Он лежит на полу пещеры и сердце почти перестаёт выпрыгивать из грудины, адреналин уже рассыпался по крови, дыхательная гимнастика — вещь! Он поднимается на ноги, внимательно осматривает пещеру, обливает остатки ссохшихся трупов бензином и бросает подожженный буклет в середину этой свалки из трупов. Стайлз выходит наружу и подставляет лицо солнечным лучам, морок сошёл и теперь накрывает откатом. Он цедит воду маленькими глотками, восполняя водный баланс организма, оглядывает потрепанную стаю и все же высказывается: — Дамы, в Мексику ни ногой, пока я не обновлю бестиарий по местной флоре и фауне. — Стайлз, ты мог и раньше догадаться, что тебе дурят голову, — прошипела Лидия, пробуя пальцами расчесать свалявшиеся волосы. — А ты, красавица, думаешь Питер и остальные сюда по смс заявились? — он огрызается почти беззлобно, больше по привычке. — Ну, откуда мне было знать, что это замануха для туристов? — скалит зубы Эрика. — Извините, — тут же буркает она, присмирев в объятиях Бойда. — Так, — хлопает себя по коленям Стайлз. — Без соплей и претензий, но следующий совместный отпуск для стаи планирую я. Тогда я точно буду уверен, что нас никто не попытается сожрать, выкрасть, высосать душу или ещё что похлеще. — Так обошлось же, бро, ну, чё ты, — тыкает его в плечо кулаком Скотт. — Скотти, да ты прям капитан очевидность, медальку дать? — из Стайлза начинает сыпаться сарказм. — Шоколадную? — тут же загорается, как лампочка, друг. — В бардачке возьми, — качает головой Стайлз, в то время, как этот неугомонный уже вовсю роется в машине Стайлза. — А теперь Стайлз, ты сядешь в машину и подробно расскажешь мне, как вы исхитрились попасть в лапы ифрита-людоеда посреди Мексики, да ещё и сами к нему в логово завернули. — Питер, будь человеком, мне в конце месяца на учебу возвращаться, дай хоть отоспаться. — Отмахивается от вожака Стилински, устраиваясь на переднем сиденье, откат всё же вымотал его, глаза так и норовят закрыться. И плевать, что ему потом сиденье после себя чистить. — На том свете выспишься, друид. Будешь так прокалываться на ровном месте, я тебя отправлю в парижские катакомбы на месяц, там тебе и квест с зомби, и прятки с призраками и… Стайлз? Уже дрыхнет, вот же засранец. Четыре автомобиля увозили потрепанную стаю домой, Стайлз сладко посапывал, во сне он уже гонялся по школьному стадиону за лепреконом, который посулил ему полный горшок сочных бургеров и картошки фри. А МакКолл болел за него, сидя на скамейке запасных, размахивая шоколадной медалькой.