Enemies Don't Find Each Other Pretty

Не было ничего лучше, чем дымить свежим косяком прямо из окна машины в 7:30 утра в понедельник по дороге в школу. Что ж, это звучало достаточно правдоподобно в голове Казухи. С удовольствием вдыхать этот горький дым, пока свежий утренний воздух проникает сквозь приоткрытое окно и взъерошивает волосы на макушке. Музыка играла почти на полную громкость, а солнцезащитные очки взгромоздились на переносице, несмотря на то, что солнце только-только показалось над горизонтом. Казуха тихонько напевал себе что-то под нос пока вел машину. Этот звук сливался с тихим жужжанием двигателя и было невозможно разобрать что есть что. Он думал о предстоящей неделе в школе: о тестах, которые нужно сдать, конспектах, которые нужно выучить, о всех хвостах, которые нужно было закрыть до окончания учебы… и, конечно же, он думал о Куникудзуши. Он думал о его пепельно-фиолетовых волосах и о том, как они выглядели, когда были растрепаны. Он думал о том, насколько широким был спектр выражений его лица, и как легко они сменялись в зависимости от сказанных слов… Он думал о его нежно-розовых губах, которые, казалось, никогда не смыкаются в бесконечных жалобах на Казуху. Он думал о том, как на его щеках выступает румянец, а глаза мутнеют всякий раз, когда он позволяет желаниям Казухи брать над собой верх. Думал о том, как той ночью он поделился с ним слишком личной историей, не оставив и детали воображению. Он думал о том, как плавные изгибы его тонкой талии ложились в его руки. Он думал о бледной коже на его шее и о том, как приятно было пробовать ее на вкус. Он думал о том как опьяняюще сладко было находиться внутри него, быть поглощенным его теплом, когда он сжимался до тесноты. Он думал о его впалом животе и как он поддавался давлению изнутри, как он выглядел, когда на нем беспорядочно поблескивали белесые капли… Больная и едкая усмешка сама собой изобразилась на губах Казухи, пока он предавался мечтам и был настолько отвлечен образами, мелькающими в голове, что даже не заметил, как его косяк догорел до фильтра. Притормозив на красном свете, он быстро порылся в рюкзаке и достал свой потрепанный дневник. Он взял ручку, что была прицеплена к обложке, и пролистывал страницу за страницей, каждая из которых была тщательно подписана и разделена на отдельные области… Добравшись до 50-й страницы дневника, он провел пальцем по написанным строчкам, останавливаясь внизу. Там темно-красными чернилами он вывел: #214: То, как беспорядочные брызги спермы поблескивают на его животе Записав это, он быстро пролистал на 13 страниц назад, пока не оказался на странице, с которой начинался конкретно этот список. Его взгляд упал на заголовок: Вещи о Куникудзуши, о которых я не могу перестать думать. Он пролистал к началу предыдущего раздела: Вещи, которые Куникудзуши сказал мне. И снова, Казуха долистал до предыдущего раздела: Истории, которые я слышал о Куникудзуши. А затем до следующего: Любимые вещи Куникудзуши… Он сделал это еще несколько раз, быстро просматривая каждый тщательно оформленный раздел своего дневника, восхищаясь его объемом и аккуратностью. Наконец, дойдя до самой первой страницы, он мягко улыбнулся и закрыл дневник, аккуратно положив его обратно в рюкзак. Он знал, что был сумасшедшим. Конченым сумасшедшим придурком, повернутым на Куникудзуши. Но разве можно было его винить? Казуха не винил себя, ни капли. Он даже не винил Куникудзуши… по правде говоря, он отказался возлагать вину на кого-либо за свою одержимость Куникудзуши. Вместо этого он предпочитал считать свою одержимость даром судьбы, а не проклятием человеческого искушения и похоти. В его мыслях Куникудзуши принадлежал ему. Принадлежал всегда и всегда будет… Никто бы не мог обращаться с ним так, как Казуха: заботиться о нем, любить его, поклоняться ему, трахать его — как это умел Казуха. Никто на этом свете. Казуха был единственным, кто по-настоящему должен быть с Куникудзуши, и он верил в этот факт на протяжении многих лет… в прошлом и в будущем. Если бы кто-то смотрел со стороны, он бы счел одержимость Казухи чем-то, что было скорее жутким, сталкерским, чрезмерно собственническим, ненормальным, тревожным и довольно токсичным. Что, в определенной степени, этим и являлось. Если смотреть на это под неправильным углом. Однако для Казухи все было совсем не так. Стоит признать, он сделает (и уже сделал) абсолютно что угодно, чтобы узнать все о Куникудзуши и наладить отношения с ним, или хотя бы сохранить их. Он будет преследовать его вечно, перепробует все возможные способы, чтобы завоевать его, разрушит жизни, чтобы добраться до него, даже поставит под угрозу собственное будущее, лишь бы никогда его не потерять. В то же время, он знал когда стоит притормозить. Он никогда не будет принуждать Куникудзуши к тому, чего он не хочет… Даже если после всего, что он сделал, отношения между ними не наладятся, значит будет так. Хоть Казуха останется с разбитым сердцем и будет в вечных поисках кого-то, кто смог бы заполнить ту пустоту, которую оставил Куни, он придет к окончательному выводу, что эту пустоту невозможно заполнить, но… если так будет лучше для Куникудзуши, то все остальное просто неважно. Казуха знал только одно: пока Куникудзуши это позволяет, он не остановится ни перед чем, чтобы сохранить эти отношения. То, что они имели сейчас было только началом… Казуха был затянут в черную дыру, которой оказалось самое существование Куникудзуши в течении многих лет и планировал находится в этом состоянии еще много-много. Это все началось, когда они оба были детьми, во втором классе, если быть точнее. Казуха только переехал в город и оказался в одном классе с Куникудзуши и конечно, сразу же поймал его взгляд. Казуха всегда восхищался синевой его глаз и как прекрасно они сочетаются с его волосами; тем, насколько редко удавалось увидеть его улыбку и какой же заразительной она была, когда появлялась… мелочи, конечно. Вторым в его списке загадок была странность личности Куникудзуши. Он был исключительно тихим и темпераментным, каким сам Казуха не был, но это только разжигало интерес к тому, чтобы узнать о нем больше. С течением лет Казуха заметил, что у Куникудзуши развивается своего рода… раздражение по отношению к нему. Он уловил это в его поведении еще на ранних этапах: как Куни угрюмо смотрел на него, кривился каждый раз, когда Казуха говорил, отказывался работать с ним в паре, часами пялился в его затылок, постоянно казался будто на грани, когда они находились в одном классе, то есть — постоянно. Казуха никогда не действовал наиграно, чтобы подогревать злость Куникудзуши. Он вел себя так, как ему хотелось, делал то, что хотел, говорил, что считал нужным… Да, в его манере общения всегда присутствовала некая высокомерная нотка, но за ней никогда не скрывалось никаких тайных намерений. Просто… таким он был. Однако это только заставляло Куникудзуши ненавидеть Казуху еще больше… …именно это и было любимой частью Казухи. Это ему нравилось больше всего на свете. Школьные годы пролетали, а одержимость Казухи расцветала все сильнее с каждым возрастающим градусом ненависти, которую к нему испытывал Куникудзуши. Казуха впервые обратил внимание на этого мальчика из-за его поразительной красоты, но когда азарт погони завладел им… он стал абсолютно неудержимым. К нему было не так уже и просто подобраться: Казуха был последним человеком, с которым Куникудзуши вообще когда-нибудь захотел бы встречаться. Именно это и делало всё еще более захватывающим… к тому же, была еще одна деталь — его ненависть к Казухе была настолько глубокой, что Казуха постоянно был у него на уме. Куникудзуши постоянно думал о Казухе: фантазировал о том, как его осадить, рассказывал Тарталье о том, как сильно его ненавидит, записывал все вещи, которые он ненавидел, в свой дневник, вынашивал идеи о том, как больше никогда его не увидеть… О, как же невозможно привлекательно это было для Казухи. Думать о том, что Куникудзуши тоже одержим им, только по-своему, даже если одержимость была сугубо негативной. Всё это только сильнее погружало Казуху в его безумную влюбленность, до тех пор, пока он не мог думать больше ни о чем, кроме Куникудзуши. Его улыбка, насколько мягкими на ощупь были бы его волосы, его смех, румянец на его щеках, его голос, когда он говорил о чём-то, чем он был увлечен, каков он будет на вкус, как его губы будут ощущаться на губах Казухи, как его талия лежала бы в его руках, как его кожа ощущалась бы под кончиками его пальцев, каким он будет в самые беззащитные, интимные моменты, раздетый и не желающий ничего, кроме удовольствия… Каждая свободная минута была наполнена этими, скорее, навязчивыми мыслями на протяжении многих лет, пока однажды… Казуха больше не смог терпеть. Фантазии больше не удовлетворяли его — нет, ему нужно было прочувствовать все наяву. Ему нужно было реальное воплощение этих образов, которые губили его разум, отравляли его мысли, заставляли пальцы подергиваться, а тело чесаться. Ему нужно было почувствовать это, нужно было хотя бы попробовать, ведь он не продвинется вперед, если хотя бы не попробует… Поэтому, вот что он сделал. Он составил план как заговорить с Куникудзуши так, чтобы тот выслушал до конца хотя бы одно предложение и не ушел, отмахнувшись со злости. Он долго ломал над этим голову, отчаянно пытаясь найти одну-единственную слабость, которая привела бы его к победе… Пока он не вспомнил о человеке, которого сам ненавидел — Тарталья. Ох, Тарталья… Лично Казухе он не сделал ничего плохого, ничего такого, что вызвало бы такую жгучую ненависть. И все же, в определенном смысле, он сделал. Казуха не то чтобы прямо ненавидел Тарталью, сама идея ненавидеть кого-то претила ему, но он был той самой проблемой, тем самым барьером между тем, что могло быть у Казухи с Куникудзуши. Почему Куни постоянно был с Тартальей? Они были близки, даже слишком близки, по мнению Казухи. Он столько раз видел их вместе, что даже не сосчитать. Они постоянно подшучивали друг над другом, проявляли много тактильности друг к другу, Тарталья всегда аккуратно толкал или случайно касался Куни — крепко обнимал его сзади или хватал за талию, чтобы застать врасплох… Казуха знал, что Тарталья вел беспорядочную половую жизнь. Это было далеко не все, что он собой представлял, но… он был из тех, что трахнет практически кого угодно, пока ему позволяют. Итак, был ли у него когда-нибудь опыт с Куникудзуши? Испытывал ли он когда-либо чувства к нему? Касался ли его? Какие у них были отношения? Кем они считали друг друга? Разделяли ли они когда-нибудь нежные моменты в сексуальном или ином плане? Несмотря на то, как сильно ему не нравился Тарталья, Казуха понимал, что именно через него он сможет заполучить хоть какой-то шанс с Куникудзуши. Он знал, что Куни был привязан к нему и сделал бы практически что угодно, чтобы сделать его счастливым, но если это принесет и ему самому какую-то выгоду. Так и родилась гениальная идея Казухи попросить Куникудзуши свести их с Тартальей, при этом «пообещав» что он никогда больше не увидит Казуху. Он знал, что Куни согласится. Предложение было слишком хорошим, чтобы его упустить… Казуха, приходит к нему лично и говорит, что навсегда оставит его в покое, если тот сведет его с другом? Далеко не идеальное предложение, но, в то же время не настолько уж непривлекательное, чтобы отказать. Казуха не хотел трахаться с Тартальей. По правде говоря, он боялся этого. Вот почему он сначала вообще попытался избежать этого, вместо этого явившись в дом Куникудзуши, изначально и не собираясь наведываться к Тарталье. Но… даже после этого Казуха понимал, что этого все еще недостаточно, чтобы полностью привязать Куникудзуши к себе. Куни все еще настаивал на том, чтобы Казуха выполнил свою часть сделки, да и его ненависть не могла исчезнуть так просто — даже если бы Казуха тогда оттрахал его лучше, чем он бы мог себе представить. Таким образом, Казуха осознал, что ему необходимо так или иначе переспать с Тартальей. Это был рискованный шаг. Это вполне могло возыметь неприятные последствия и вместо этого подтолкнуть Куникудзуши к еще большей ненависти к Кадзухе за то, что тот переспал с его лучшим другом, но… Для Куни это было прекрасной возможностью еще глубже зарываться в свои мысли и эмоции, таким образом медленно продвигаясь как планировал Казуха. Палка о двух концах, если можно так сказать. Упоминания стоит и то, что Казуха редко отказывался от довольно хорошего секса, даже если он был с Тартальей. Это почти выходило за его рамки, но если это могло приблизить его к Куникудзуши… в его глазах это было более чем оправдано. В конечном итоге именно многочисленные мелкие детали, вплетенные в каждый этап его плана, действительно обеспечили успех. Именно они стали настоящими звёздами этого представления… …Казуха специально вел себя максимально расслабленно и безразлично, разговаривая с Куникудзуши, намерено двигаясь так, что тот неизбежно обращал внимание на, точно привлекающие взгляд, части его тела. Он постоянно держал его в напряжении, делая то, чего Куникудзуши никогда не ожидал — например, ни с того, ни с сего, появлялся как раз в те моменты, когда Куни думал о нем сильнее всего. Казуха позволил Куникудзуши бить себя столько, сколько он пожелает, только чтобы он вычеркнул эту цель из своего списка. Чем раньше, тем лучше. Казуха невзначай бросал определенные слова или фразы, чтобы задеть его, и язвил ему прямо в лицо, когда Куни хотел проявить свою злость. Он нарочно продемонстрировал отметки, оставленные Тартальей — попытка вызвать у Куни чувство ревности. Казуха посещал те же места, что и Тарталья, так что Куни всегда имел его в поле зрения… Этот список можно продолжать бесконечно, хотя прошло всего пять дней с момента, как весь план Казухи начал воплощаться. Он тщательно планировал и организовывал каждый шаг, даже в те моменты, когда его разум был не до конца чист. Даже во время секса с Куникудзуши, у него в голове был тщательно продуманный сценарий того, что он будет делать и говорить. Конечно, большую часть времени, когда Казуха был близок с Куни, он позволял своему телу и разуму действовать по наитию. Он обеспечивал себе достаточно пространства для того, чтобы он мог максимально насладиться моментом. Так, чтобы он смог прожить его полностью, чтобы запечатлеть эти воспоминания и чувства глубоко в своем подсознании. Откровенно говоря, Казуха знал, что он был единственным для Куникудзуши. Хотя он пока что не «любил» его, Казуха был уверен, что сможет полюбить этого парня больше, чем кто-либо другой. Его недостатки, его темную сторону, его прошлое, его сильные и слабые стороны… всё, что связано с ним. Он размышлял об этом слишком много, слишком долго, на протяжении многих лет. В его мыслях не осталось сомнений, что он будет любить Куникудзуши всем своим существом. Пока Куникудзуши позволяет это. Пока Куникудзуши позволяет это… До тех пор, пока Куникудзуши позвояет — Казуха был готов преследовать его вечно. Его любовь была сравнима с тем, как пустыня любит дождь, как солнце не может существовать без луны, как свет невозможен без тьмы, как жизнь наполняется смыслом через чудеса. И впереди было еще так, так много всего. Так много мест, которые предстояло посетить. Так много чувств, которые еще предстояло испытать. Так, так много… это было только началом. Произошедшего между ними все еще было мало: Куникудзуши едва раскрыл перед Казухой хотя бы малейшую частичку себя. На самом деле, ему нужно было полностью завладеть его сердцем. Боже, Казуха действительно был повернутым на всю, блять, голову. Разве не так? - Сидеть в одном классе с Куникудзуши никогда не было так сложно, как сейчас. Во время учебы Казуха привык отбрасывать свои навязчивые мысли о нем куда-то на второй план, но после прошлых выходных… уже ничто не могло остановить образы, всплывающие у него перед глазами. Образы Куни мелькали перед глазами: распластанный на поверхности перед ним, измученно смотрящий в зеркало, скулящий и стонущий, истекающий смазкой, и все это для Казухи и только для Казухи. Он вспоминал, как нервно и робко звучал его голос, когда он говорил по телефону с Тартальей… Каким милым он был, когда Казуха перевернул его лицом к себе, и тот так послушно сказал: «Что ты делаешь…? Разве ты не хотел, чтобы я смотрел на себя?» Блять, блять… он чувствовал, что у него встает посреди ебаного урока от одной только мысли об этом. Осознавая, что Куникудзуши находился прямо позади него, как обычно сверля взглядом затылок… Казуха гадал, о чем он думает. Думает ли он о нем? Вспоминает ли произошедшее на выходных? Фантазирует ли о Казухе так же, как Казуха фантазирует о нем? Точно не последний вариант, но думать об этом все равно было заманчиво… На самом деле он предполагал, что, возможно, Куни думал о том, чем их общение закончилось в субботу. Как он поделился историей своего имени, а затем сделал преждевременный вывод, что Казухе все равно и кончилось все тем, что он ушел. Из-за этой ситуации Казуха все еще испытывал легкую горечь. Внутри он остался с чувством небольшой безнадёжности и пустоты. Безнадёжности от мысли, что его план никогда не сработает, что Куникудзуши будет вечно его ненавидеть. Он знал, что такая вероятность существует, но столкнуться с этим фактом лицом к лицу оказалось труднее, чем он ожидал. На самом деле, Казуха был рад, что Куникудзуши чувствовал себя достаточно в безопасности, чтобы поделиться этой историей. Казуха сочувствовал ему. Не в том смысле, чтобы жалеть, а в том, чтобы понять. Принять. В том смысле, чтобы показать, что, несмотря ни на что, Казуха все равно считает его имя красивым. И он бы хотел называть его этим именем… Потому что знал, что Куни это нравится, а если Куни нравится, то это все, что имеет значение. Казуха лишь надеялся на то, что Куникудзуши поймет это. - Прошел первый урок, второй, затем третий, четвертый тянулся будто бы вечность — только напоминая Казухе о том, как он отсосал Куни в раздевалке, делая это настолько безупречно, что Куни едва мог стоять на ногах. Блять, блять… Затем было время обеда. Казуха сидел за столом с Хэйдзо, Ёимией, Томой и еще парой случайных знакомых… Но все это время он думал только о том, как Куни и Тарталья, сидящие в другом конце столовой, игриво подшучивали друг над другом и время от времени перешептывались. Тарталья выглядел самодовольным и хитрым, как обычно, хотя сегодня он выглядел даже чересчур самодовольным. Куни, казалось, раздражало почти все, что говорил его друг — он закатывал глаза и отворачивался, пока тот продолжал подшучивать над ним. Но Казуха заметил кое-что необычное… неужели на щеках Куни проступил румянец? Он хотел знать о чем они говорят… — Эй, Каз, прием, Казуха! — звонкий голос Ёимии вырвал Казуху из раздумий, возвращая парня в его (теперь казавшуюся сравнительно скучной) компанию друзей. — Мм, да? Всего на мгновение Ёимия смотрела на него с сомнением, затем рассмеялась и, облокотившись на руки, склонила голову. — Ты такой задумчивый… за весь день почти ни слова нам не сказал! — Мм, да, я тоже это заметил, — подхватил Хэйдзо, вытирая с уголка губ остатки соуса, — Твои глаза, они такие задумчиво-туманные… Обычно такое случается, когда ты витаешь в своих мыслях. Что же тебя так сильно зацепило? Или, скорее… кто тебя так сильно зацепил? Ах, да… для Хэйдзо было очень характерным точно определять что происходит у Казухи в голове. Но Казуха был не настолько глупым, чтобы дать ему хоть малейший намек на то, о чем он думал. Он не мог позволить, чтобы другие узнали о том, что происходит между ним и Куни… Если пойдут слухи, Куникудзуши наверняка порвет все связи с Казухой, а этого он точно не выдержит. Казуха невинно махнул рукой и на его лице расползлась мягкая, спокойная улыбка. — Ни о ком я не думаю, Сиканоин… Просто немного переживаю из-за грядущих экзаменов. Да и выпускной уже скоро. — О, да, Хэйздо планировал закатить очередную вечеринку на выходных и она как раз будет перед последней учебной неделей старшеклассников, — звуча как всегда игриво, в беседу ворвался Тома. — Еще одну? — Хахах, да, — протянул Хэйздо, — Я планирую устроить ее в эту субботу, а потом еще одну после выпускного. Так что это вроде… тройничок из вечеринок. Типо. — Тройничок? Не совсем подходящее слово, — хихикнула Ёимия, тыкая вилкой в салат. — Какая разница! Ты поняла, о чем я… Ребята продолжили болтать, весело и живо, как обычно, полностью забыв о недавней молчаливости Казухи. Он обожал их всех, но порой казалось, что их энергичности было слишком много для его собственной, более спокойной натуры… Поэтому, вместо того чтобы включиться в разговор и тратить свою энергию, Казуха снова осторожно сфокусировал взгляд на Куникудзуши с Тартельей… и обнаружил, что они оба пристально смотрят на него в ответ. Поймав его взгляд, их глаза округлились, и они тут же опустили головы, «невинно» возвращаясь к еде. Казуха не посмел отвести взгляд. Вместо этого он позволил себе вернуться к недавним размышлениям, пока удовлетворенная улыбка скользнула по его губам. – Когда наступил шестой урок, Казуха начал невыносимо нервничать. Быть рядом с Куникудзуши весь день само по себе было трудным, но сейчас… Он думал только о том, как бы прикоснуться к нему. Поцеловать его. Почувствовать его. Принести наслаждение. Услышать его голос. Засмеяться от его колких замечаний… все, что угодно. На шестом уроке была история, предмет, который по большей части нравится Казухе, но единственная проблема была в том, что он обычно состоял из длинных лекций без каких-то активностей. И сейчас, когда разум Казухи уносило разными мыслями, это делало ситуацию только хуже. И, конечно же, история была тем уроком, на котором Куни сидел прямо за Казухой. Никто не сидел между ними. Только он и темно-синие глаза, сверлящие дыру в его затылке. Не прошло и пяти минут лекции, а Казуха уже потерял интерес. Он фокусировался только на тихих звуках, которые Куни издавал позади него: мягкие выдохи, стук его пальцев по столу, шорох его одежды, когда он дергал ногой. Казуха слышал все: как он периодически шмыгал носом или чесал голову, как тяжело он вздыхал, выдерживая скучную лекцию, как он бесцельно водил карандашом по пустому листу бумаги, как немного покачивался его стул, когда он вытягивал ноги вперед… Казуха слышал все, до единого шороха, громко и четко. Казалось, слышал даже лучше, чем речь профессора, который вещал о походе Инадзумских солдат на войну сто лет назад… Он изо всех сил старался сосредоточится. Он очень старался делать заметки, рисовать каракули, листать учебник, да что угодно, чтобы мысленно держаться от сидящего позади Куникудзуши. Пока вдруг Казуха не почувствовал, как что-то довольно тяжёлое опустилось на металлическую перекладину под его стулом. Поначалу растерявшись, Казуха замер. Что это было…? Тяжесть не исчезла. Это был не просто случайный толчок, нет. Что-то полностью опиралось на его стул. Или, скорее, кто-то прислонился к его стулу. Казуха осмелился заглянуть под свое сиденье, ведь он знал — что бы это ни было… это каким-то образом было связано с Куникудзуши. И вот, когда его взгляд остановился на перекладине, соединяющей ножки его стула, его подозрения подтвердились. На перекладине покоились ноги Куникудзуши. Он упирался в его стул, сквозь обувь можно было заметить как он шевелит пальцами. Ошеломленный увиденным, Казуха медленно повернулся… пока не оказался лицом к лицу с Куникудзуши, который сидел со скрещенными руками, полностью откинувшись на спинку своего стула. Казуха не смог сдержать ухмылку. Он прищурился, глядя на лицо другого парня, хотя тот и не смотрел в ответ… это было приятным сюрпризом. Куникудзуши сам пошел на то, чтобы, пусть и косвенно, привлечь внимание Казухи, положив ноги на его стул? Черт, этот момент можно занести в историю. Казуха медленно повернулся обратно на свое место, устремив взгляд перед собой и прикрыл рот рукой, чтобы скрыть смешок, рвущийся из груди. Совпадение или нет, но как только Казуха отвернулся, он услышал легкий шорох одежды Куникудзуши, когда тот снова выпрямился. Какое-то время они сидели вот так, стул Казухи слегка дрожал, когда Куни постукивал ногой, опираясь на перекладину под ним. Сейчас, по сути, Казуха думал только о Куникудзуши. В его голове пронеслось множество мыслей… о чем сейчас думает Куни? Чего он добивается? Как долго он собирается так сидеть? Что заставило его сделать это? Это было чем-то таким простым и обыденным — для любого, кроме Казухи. Для него это было словно чудо. Он подбирался ближе… у него получилось сделать так, чтобы Куни чувствовал себя более комфортно рядом с ним, готовым снести возведенную стену между ним и Казухой. Пока Казуха сидел, погруженный в свои мысли, он внезапно почувствовал, как в заднем кармане джинс завибрировал его телефон. Он вздрогнул от неожиданности. Кто это мог быть? Мама? Или, может, в групповом чате писал Хэйдзо, наверняка что-то о предстоящей вечеринке? Казуха осторожно потянулся назад, достал телефон и спрятал его под столом, наклонив голову, чтобы прочитать уведомление. Казуха почувствовал, как бешено забилось сердце, когда он увидел от кого пришло сообщение. Никто иной, как сам Куникудзуши. Куни: у меня болят ноги. это все из-за тебя. У него болят ноги…? О чем это он? Оу, оу, оу, блять… У него болят ноги и это все из-за Казухи. Из-за Казухи. Блять, блять… Казухе пришлось поерзать на стуле и сменить позу, чтобы у него не встал… снова. Он на самом деле был чертовски бесстыдным, когда дело касалось Куникудзуши. Казуха: О? И что ты предлагаешь мне с этим сделать? Он быстро отправил сообщение, его сердце так бешено колотилось в груди и ему казалось, что оно вот-вот разорвется. Он смотрел, как три точки, означающие, что Куни печатает, появляются и исчезают, появляются и исчезают… его взгляд метался от доски к телефону, от доски к телефону… Куни: помассируй их. Казуха чуть не подавился воздухом. Помассировать их? Этот парень, должно быть, сошел с ума… и Казухе это пиздец как нравилось. Куникудзуши приказывает ему сделать так, чтобы он почувствовал себя лучше? Черт, Казуха бы почти кончил, только подумав об этом. Это и вправду был приятный сюрприз… С чего это вруг? Куни никогда не был таким прямолинейным, когда они встречались лицом к лицу, тем более на людях. В школе. Казухе было мучительно интересно, что же заставило Куни поступить так. Но он знал, что не может спросить прямо сейчас. Что он понимал, так это то, что ни за что на свете не упустит эту возможность. Казуха медленно повел плечом и засунул телефон в задний карман, используя это движение как предлог, чтобы протянуть руку к ноге Куни. Он вытянул пальцы, ища его лодыжку, пока, наконец, не почувствовал кожу. Кончиками пальцев он коснулся его голени, задержавшись на мгновение, прежде чем медленно провести рукой вниз, пока он не смог обхватить лодыжку целиком. Сначала он замер, не двигаясь. Он почувствовал, как икра Куни слегка напряглась, словно в ожидании следующего шага. Наконец, через мгновение, Казуха крепче сжал его лодыжку. Его большой палец обвился вокруг и надавил на место чуть выше ахиллова сухожилия, медленно поднимаясь вверх. Он ощутил, Куни напрягся снова, этим простым действием давая Казухе понять, что он нашел нужное место. Затем, большим пальцем он прошелся по коже в противоположном направлении, ладонью надавливая на мягкую кожу с одной стороны, в то время всеми пальцами надавливая с другой стороны его голени. Казуха усмехнулся, услышав едва уловимый вздох, вырвавшийся из Куникудзуши. Казуха повторил эти движения несколько раз — сначала в области икры, затем в области голени. Затем он решил продвинуться дальше: он осторожно отодвинул свой стул назад, чтобы дотянуться до верхней части ноги Куни. Провел кончиками пальцев по его голени, наслаждаясь мягкостью его кожи… ни единого волоска или следов от щетины. Он что, бреет ноги…? Интересно. Правая рука Казухи лежала на его колене, в то время как левой он продолжал массировать икру волнообразніми движениями. Казуха изо всех сил старался скрыть свою ухмылку, прислушиваясь к каждому сбившемуся вдоху позади, к каждому движению его бедер на стуле, к тому, как Куни покашливал, стараясь не издавать звуков под давлением пальцев Казухи… Это было даже немного забавно, ведь стоило Куникудзуши сказать, что «у него болят ноги», как светловолосый сразу понял, что это значило. Это означало, что они болели после их… вечерних активностей в субботу. Не говоря уже о том, что Казуха знал точно, какие места следует массировать. Позы, которые они разделяли той ночью, были для него не в новинку. Поэтому он знал, что ахиллово сухожилие будет болеть от того, что Куни стоял на носочках. Он знал, что у него будут болеть икры и голени от напряжения, потому что он сгибал колени и сводил ступни вместе. Он знал, что его бедра будут ныть от того, как сильно Казуха трахал его, прижатым к столу и от того, что ему приходилось долго наклоняться… Казухе так хотелось, чтобы он смог помассировать и его бедра тоже. Этот массаж длился довольно долго — и ни один из них даже не заботился о том, что кто-то может увидеть. Казуха продолжал разминать лодыжку, голень и икру. Затем Куни менял положение ног, и Казуха повторял то же самое с другой. Снова и снова, от пяти до десяти раз, для каждой ноги, каждой мышцы. Каждое касание, каждый вздох. То, как Куникудзуши почти дрожал от облегчение, которое передавалось ему с каждым движением Казухи. Каждым из них. Казуха чувствовал жар внизу живота, свободной рукой ерзая в области колен. Очевидная попытка хоть как-то облегчить собственную эрекцию, одновременно скрывая ее. Ему следовало бы смутиться, но у него не было ни энергии, ни силы воли, чтобы контролировать свои эмоции… Все, что он чувствовал — желание. Что-то во всем этом молчаливом взаимодействии было таким пиздецки интимным, чувственным и возбуждающим. Это было соблазнительно в самой простой, но в то же время плотской форме. Из-за этого желания Казухи ощущались такими же сильными, как ветер, бесконечно завывающий, толкающий его со всей своей мощью. Казуха почти ощущал какова на вкус его кожа, массируя ее ладонью… казалось, он может почувствовать дыхание Куни, попробовать на вкус его слюну, скопившуюся во рту. Сердце Казухи колотилось сильнее с каждым напряжением в мышцах Куни, с каждым его движением, когда он придвигался чуть ближе, как бы намекая Казухе подняться, чтобы он касался выше. Волнение и восторженное нетерпение застряли комом в горле Казухи, затрудняя дыхание, заставляя его приоткрыть рот и прерывисто дышать. Он усилил хватку на своих коленях, крепко прижимая руку, пытаясь спрятать свою эрекцию, одновременно удовлетворяя потребность во внимании. Блять, блять… он больше так не мог. Просто не мог. Ему был нужен Куникудзуши. Как Казухе мог игнорировать свои и без того обостренные чувства и желания, когда Куни сам подпитывал их? Он наверняка делал это нарочно. Замечал ли он странное поведение Казухи в течение дня? Должно быть, так… ведь для Куникудзуши было вполне характерно наблюдать за Казухой каждую минуту. За исключением того, что обычно он искал то причины для ненависти. Но на этот раз… искал ли он то, чем можно насладиться? Наконец, тонкая нить, державшая Кадзуху в руках, превратилась в пыль. Он больше не мог сдерживаться. Он оторвал руку от ноги Куни и вместо этого поднял ее в воздух. Он держал ее высоко, пока профессор не обратил на него внимание. Очень вежливо (хотя и напряженно) он попросился выйти в уборную. Как только профессор ответил положительно, Казуха подорвался со стула и поспешил пересечь класс, склонив голову и сложив руки аккуратно перед собой. Он изо всех сил старался спокойно открыть дверь, несмотря на то, что все его тело горело, а в голове творился хаос. Казуха почти бегом промчался по коридору, сдерживая дыхание и нервно покусывая губу. Его взгляд был устремлён на табличку с надписью «туалет» в конце коридора, и он с нетерпением следил, как она становилась все ближе и ближе, пока не врезался в дверь и не забежал в одну из пустых кабинок. Ему повезло, что в уборной никого не было. Почти сразу же он резко облокотился на стену и позволили своему телу съехать на пол. Его рука трепетала над членом, скрытым под тканью джинс, пальцы дрожали и практически готовы были обхватить его. Блять, он был просто пиздецки возбужден и это было почти отвратительно. Он уже болезненно осознал, что был человеком, одержимым желанием, постоянно думающим о сексе, постоянно желающим удовлетворять и быть удовлетворенным. Но это… это был новый уровень неотъемлемого желания. Все из-за Куникудзуши… Казуха не мог делать ничего другого, не мог думать ни о чем другом, кроме как прикоснуться к нему, когда этот парень находился рядом. Он даже не был разочарован в себе и своих действиях. Если уж говорить правду, то он был приятно взволнован. Дрожащий на холодном полу, Казуха лениво полез в задний карман и достал свой телефон. Большой палец дернулся над экраном, когда он включил его, читая единственное уведомление, которое осветило его затуманенные, опьяненные желанием глаза. Куни: почему ты ни с того, ни с сего убежал, придурок. я не говорил тебе останавливаться. я еще не закончил. Казуха не смог удержаться от смеха. Пока одной рукой он пытался напечатать ответ дрожащими пальцами, вторая продолжала неуверенно поглаживать эрекцию через одежду — чтобы хоть как-то успокоится. Пока что. Казуха: Приходи в уборную. Сейчас. Пожалуйста.