DOCTOR'S PET.

«Выглядишь подавленно.» Подавленно? Её плечи безостановочно дрожат, тело в сыром углу кажется ещё мельче, чем есть на самом деле, кожа растеряла весь свой блеск. Кажется, такой она не была даже, когда болезнь сводила её конечности в судорогах. До этого её довёл Он: возвышающийся и острый как лезвие, дразняще загораживающий собой путь на волю. Из-за спины Дотторе мелькает блеклый свет, кричащий до хрипоты о том, что дверь позади фатуйца о т к р ы т а: сделай шаг, Коллеи, сорвись отсюда и даруй себе долгожданную свободу. Смотри, как непредусмотрительно он поступает! Непредусмотрительно? В Коллеи что-то трещит по швам — она уверена, что это не его «работа топором» поверх её печени, когда она разодрала себя. Швы куда глубже, и Дотторе их не накладывал. Только периодически распарывал, словно брюхо убитого на охоте животного. Он знал. Знал, что девчонка неимоверно слаба и обезвожена, чтобы сбежать от него, и, оставляя эту дверь столь бессовестно маняще открытой, мужчина лишь издевался над её немощностью. Он постоянно издевался. И иногда, если честно, хотелось верить, что он делает это неосознанно: слишком убедительно Дотторе потом льнул к ней, усаживая на колени и кормя с ложечки. Пряник после очередного кнута, лакомство после очередного месяца в сыром, пахнущем её собственным естественными отходами, подвале. Он всё-таки изверг. «Иди сюда, маленькая.» Когда он садится на корточки, их глаза оказываются на одном уровне. Раньше её это успокаивало: когда Предвестник не смотрит на тебя с высоты своей колокольни, он выглядит менее опасным. Со временем это наваждение сошло на «нет». Коллеи знала одну аксиому: Дотторе опасен даже будучи калекой. А калекой он был: (а)моральным. Она отрицательно качает головой, надеясь, что он окажется достаточно брезглив, чтобы не подойти к перепачканной и полуживой детине — и тут же жалеет. Его челюсти сжимаются, желваки внушительно заходят, и брови дёргаются в раздражении — плохой знак, очень плохой знак. Ей хочется провалиться сквозь землю, повернуть время вспять, чтобы подойти к нему самой и — чтобы не подходить тогда, несколько лет назад, когда он появился на пороге, одетый с иголочки. Его грудь тяжело и шумно вздымается, и он опускает на место занесённую руку — руку, которая постоянно хватала её за волосы и запястья, сжимая их до синяков. Иногда даже случайно: это были моменты его хорошего настроения, когда до безумия воодушевлённый Дотторе хватал Коллеи за руку и тащил за собой, чтобы показать что-то потрясающее. И это взаправду было потрясающим каждый раз. Она впервые видит, как он пытается успокоить себя. Впервые не позволяет себе поднять на неё руку и почти что виновато кусает губы, бросая из-под густых бровей т а к о й взгляд, что его становится неимоверно жаль. «Коллеи.» Она рыдает. Стянутое в тугой узел непонимание Его душит, и каждый шаг Дотторе в её сторону — не побрезговал — заставляет забиться в истерике, размахивать худыми руками и ногами, бить по бетонной стене, царапая локти. Он останавливается в метре от неё, зовёт по имени, которое она хочет забыть, и протягивает руку. «Что такое, Коллеи?» Её желудок сводит, эта фраза выбивает последний воздух из лёгких: она злится. Как он смеет спрашивать такое, как он смеет так ласково говорить с ней, как она смеет чувствовать жа-лость по отношению к нему? Ярость опаляет её, придает сил, с о г р е в а е т — Коллеи открывает глаза, резко успокоившись, и желая плюнуть Второму в лицо, но замирает. Он протягивал ей тряпичную игрушку, скупо улыбаясь: «Я сделал её специально для тебя. Видишь? Я не только роботами занимаюсь.» Она вспоминает, как звала его основное дело скучным в первые дни прибывания в лаборатории. В дни, когда всё было хорошо, и она была ему благодарна. «Ты не возьмёшь её?» Она смотрит на Монстра. Монстра, предлагающего ей перемирие. Чтобы предать её доверие снова.