Рассвет.

Пасмурный день. Противный скрежет раздался эхом по площади. Человек в доспехах шествовал впереди, придерживаемый людьми.Некогда доблестный рыцарь шёл на собственную казнь, что было не диво, но чем же он заслужил такое наказание? Вот уже собиралась шумная публика. На свои законные места прибыли священники, герольды, герольдмейстер, готовый вынести приговор. Доспехи ныне казались тяжелее, чем обычно. Дыхание предателя сбивалось, становилось сложнее идти, двигаться вперёд. Ему казалось, что это делал не он. Кто угодно, но не он. И кого угодно сейчас казнят, но точно не его. Это казалось невозможным. Он был верен. Он давал присягу Королю. И он никогда и ничего не нарушал. Глаза осужденного бегали, пытаясь всмотреться в столь неудобном ему шлеме на знакомые черты лиц, некогда его верных и добрых друзей, знакомых оруженосцев, улыбчивых священников, которые презрительно и сочувственно глядели на него сейчас. Измученный рыцарь не понимал. Ступени становились ближе. Шаг за шагом он всходил на свою личную погибель. На невыносимый эшафот. Рыцарь бывал здесь ранее, единожды, когда казнили одного из ближних людей. Тогда он не досидел до конца. Развернулся и ушел, пообещав себе никогда больше сюда не приходить. Теперь и он здесь. Осужденного преждевременно поставили на колени, придерживая того, чтобы не сбежал. Дребезжание. Возвели погибельный столб. Его личная пытка. «Ад» — как смертник когда-то сказал сослуживцу. Перебросили драгоценнейший и до боли знакомый щит, с гербом, принадлежащим рыцарю. — Сегодня мы собрались, чтобы чествовать некогда верного рыцаря, имя которому Фагот, — раздался громогласный с хрипотцой голос герольда, произносящий смертный приговор, вынесенный судьей. «Чествовать? Не стоит хоронить меня раньше времени.» — думалось печальному рыцарю. Он не хотел верить и признавать, что будет сейчас казнен. — Прошу вас, священники. Вы вольны начинать. Унылые, мрачные и печальный голоса воспевали псалмы. Рыцарю, именуемому Фаготом, хотелось скрыться, спрятаться, сжаться до самых малых размеров, которые когда-либо существовали. Он глянул на серое небо. Даже оно не было радо его смерти, в подтверждение издавая громыхания. За время пения священников Фагот, скрепя сердцем, думал, как он вернется в свой родной домишко — к горячо любимому псу. К единственно верному близкому «человеку». Как расскажет ему всю эту небылицу, будто бы его вели на казнь, как будет он обнимать близкого его душе пса. Священники умолкли. Один из знакомых Фаготу людей приблизился. Он снял железный топфхелм бывшего рыцаря. Наконец, он смог увидеть собравшихся зрителей и палачей воочию. — Это шлем коварного и вероломного рыцаря! — Восклицал герольд во всеуслышание. Часть за частью, вещь за вещью, плоть за плотью срывали доспехи, словно кровожадно обрывая саму его кожу. — Это цепь коварного и вероломного рыцаря! — Под громогласные крики герольда продолжалось надругательство. Темно-фиолетовое сюрко разорвали на части, не оставив ничего живого от одеяния. Фагот мелко дрожал, пытаясь не показывать все то отчаяние, что рвало его изнутри, как ныне бедное сюрко, распластавшееся на всём помосте. Не было уже ничего, что могло ранее защитить падшего. Оставался только подвешенный щит, в центре которого был герб, окаймленный фиолетовыми тонами. Щит медленно дробили на три части, оставляя Фаготу всё больше душевных терзаний. Один за другим священники поднимались на эшафот, помощник герольда тем временем нес ледяную воду, подавая её герольдмейстеру. Все взгляды были обращены на теперь уже нагого рыцаря. — Боже хвалы моей! не премолчи, ибо отверзлись на меня уста нечестивые и уста коварные; говорят со мною языком лживым; — звучал псалом с уст священников. Громкий всплеск. С волос по щекам стекала студеная жидкость. Рыцарь всё так же мелко дрожал, стараясь не показывать то, что было на душе. Он внимал презрительным, уничижительным взглядам, которые падали на него сверху вниз, пока звучало пение. В голове всё смешалось. Мысли, будто окутанные клубком упитанных, ненасытных червей, никак не могли прийти в порядок. Фагот пытался думать о чем-то постороннем, например, снова о своём псе, который остался один-одинешенек, но это не помогало. — Да захватит заимодавец все, что есть у него, и чужие да расхитят труд его; да не будет сострадающего ему, да не будет милующего сирот его; — проклятия продолжали сыпаться раз за разом, нанося и без того поверженному рыцарю новые удары. Ему казалось, что это длилось и час, и два, и весь текущий день. Рыцарь молил о быстром умерщвлении, это виделось ему единственным и безболезненным выходом. —…И я громко буду устами моими славить Господа и среди множества прославлять Его, ибо Он стоит одесную бедного, чтобы спасти его от судящих душу его. — Псалом был завершен. Послышался облегченный вздох. Наконец, его должны были убить. Фагот смирился со всем, чем только может быть. Он жаждал смерти. Молил он только о ней. Два рыцаря, приготовивших веревки, туго связали по рукам и ногам Фагота. — Что же вы творите? Разве вам было недостаточно всего через что я только что прошел?! — хрипло кричал смертник. Никто не слушал. Рыцарь пытался сопротивляться, бороться за жизнь, но жизнь и так уже покинула его, исчерпана была былая мощь. — Eri‌tis a‌rde‌bo‌ in inferno! (‘Горите в аду! ’) — разъярённо вскричал мужчина, которого взгромождали на носилки и окутывали в покров. Фагот отчаянно кричал, дергался. Когда уже никто не обращал внимания, он кусал до крови губы и щеки, не в силах что-либо сделать. Все молчали. Никто и взгляда не кинул на смертника. Серое небо нагоняло ощутимое до колеи беспокойство. Руки потихоньку опускались. Он прикрыл глаза. Вслушивался. Слышимы были томные вздохи, и совсем где-то рядом, судя по звукам, пробежалась белочка с орешками в зубах. «Как же легко ей живется.» — промелькнуло в голове. Тучи сгущались. Капля за каплей падали на лицо обессиленного осужденного. Время работало явно не в пользу Фагота. Они подбирались всё ближе и ближе к ступеням храма. Взору предстало небольшое серое здание, по виду сделанное из камня. Тёмная дверь была заветшалой, заросшей местами зеленым мхом, окна отдавали чем-то лазурным, синеватым. Это походило больше на что-то невольное и бездушное, чем на что-то свободное. Тело занесли во внутрь, стараясь вносить аккуратно, чтобы ничего не повредить. В помещении было куда просторнее, чем казалось изначально с виду. Рядами располагались скамьи, изрядно потрепанные, но стойкие. Носилки опустили чуть дальше, где было больше места. Над Фаготом сгрудилась толпа священников, переодетых уже в траурные, темно-фиолетовые платья. — Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, — зазвучали похоронные, тяжелые голоса над телом. Фагот молчал. Он уже давным-давно потерял какую-либо веру или надежду. Всё, что он теперь хотел — смерти. Продолжалось ли это долго или нет — рыцарь не знал. Отпевание умершего, по ощущениям, прошли в разы быстрее, чем то, что было на площади. Носилки забрали. Связанное тело передали палачам, развязав только ноги, чтобы он мог идти. Обратная дорога до эшафота не заняла много времени. Проблематичным был только разыгравшийся дождь, гром которому громогласно вторил раз за разом. Рыцарь немного поёжился и завороженно в последний раз окинул взглядом лесные чащи, которые были неподалёку. Ветки высоких деревьев качались из стороны в сторону. Казалось, будто они прощались с ним. *** Сооружение, как и палачи рядом, было приготовлено. Рыцарь взошел на эшафот. Зрителей было много, и все глаза устремлены лишь на него, зверя, загнанного в угол, вынужденного тешить кровожадных ему существ. Существ, а не людей. Они не были людьми больше, равно как и до его казни. Фагот только сильнее убедился в этом. Один из палачей накинул верёвку на шею покойника, затянув так сильно, что Фагот стал дышать чаще и сильнее. Он хотел было взяться за горло, но руки были накрепко связаны впереди — хватило только поднять их до груди. Второй палач, державший мертвой хваткой Фагота, грубо подтолкнул его ближе к центру. Приготовления завершились. Около шести человек держали верёвку, перекинутую через деревянную перекладину. Послышался клич. Веревку потянули. «На этом всё.» — отрешенно звучал в голове голос. Мужчина предпринимал попытки отпираться, но ничего не помогало. Веревку тянули, прилагая усилия. Язык вываливался изо рта, Фагот судорожно пытался ловить воздух ртом, слегка покачиваясь. Пытался достать ногами до земли, коснуться веревки связанными руками, ныне которые были зажаты до боли в кулаки. Толпа зевак глядела на зрелище горящими глазами, кто-то прикрывался рукой, кто-то отворачивался, с ужасом наблюдая, пока рыцарь пытался спасти свою никчемную жизнь, усиленно брыкаясь. Всё было безнадежно. Тело цепенело. Для зрителей всё происходило за считанные секунды, но в сознании Фагота это длилось гораздо дольше. Казалось, время тянется, словно древесный деготь, не желая освобождать от мучений предателя. Вечность, как сказал бы его давний темнейший друг. Послышался отчетливый, резкий хруст. Голова, некогда качающаяся из стороны в сторону, повисла на груди. Тело судорожно двигалось, грудь беспрестанно вздымалась, будто всё ещё пыталась ухватить хоть какой-то малый глоток воздуха, что больше походило на истерический смех. По ногам мертвого медленно стекала бесцветная, зловонная жидкость. Через пару минут всё затихло. Тело бесшумно болталось в воздухе. Где-то в стороне, потерянный и дрожащий мужчина, немигающим взглядом смотрел на качающийся труп. — Здравствуйте, дражайший Фагот, — голос, звучащий для мертвого так знакомо, раздался за спиной. Он не поворачивался. Рука всё ещё держалась за горло, а сам рыцарь, мелко дрожа, судорожно вздыхал и выдыхал. Он не понимал, как его тело могло висеть там, когда он был здесь. — Не переживайте, больше вам ничего не грозит. Прошу, присаживайтесь, рыцарь. Мгновение — исчезло всё. Фагот махал головой из стороны в сторону, беспомощно озираясь на пустоту и всё ещё ничего не осознавая… — …Вот так я и оказался здесь, в свите нашего достопочтенного мессира, — потягивая бокал вина, заканчивал свой рассказ клетчатый мужчина. На миг он заулыбался грустно. Смог вспомнить кое-что из прошлого, пускай и с трудом. В то же время женщина перед ним плакала и всем своим сердцем сочувствовала ему. Ей была невыносима одна только мысль, что такова была история Фагота, шута, что вечно смеётся над всем и проказничает. — Ну-ну-ну, что же вы, Маргарита Николаевна, — спеша достать платочек, проговорил Фагот, становясь всё более оживлённее. Он аккуратно протёр слезы, копившиеся в Маргарите на протяжении всего рассказа. — Не плачьте, не плачьте. Нет ничего более грустного, чем видеть слезы на глазах прекрасной, как розы, женщины. Коровьев нежно утирал её слезы до тех пор, пока она чуть не под успокоилась. Теперь глаза её были краснее некуда, а взгляд всё также печален. Она глядела в глаза улыбчивого Фагота, осознавая всю тяжесть его судьбы. — Прошу прощения. Ваша история столь печальна, что я не смогла сдержаться, — она обнимает его крепко-крепко, будто собственного ребенка, так успокаивающе и тихо становится в комнате. По началу Коровьеву неловко, непривычно, но спустя короткое время мужчину переполняют теплые чувства. Он обнимает её в ответ, не нарушая тишины. Этим и кончается наш сегодняшний рассказ, дорогой читатель. Прошу вас следовать за мной дальше.