Лиса под сакурой

Она хотела забыть о той войне, как о страшном сне. Страна ликовала: ура, мир! Ура, дружба! Висели гирлянды, гремели салюты, и все смеялись. Весело смеялись. Радостно. На улицах в совершенно неожиданных местах ставили яркие баннеры, там, где им было совсем не место и где на них вряд ли стали бы глазеть. Но это было вовсе неважно, ведь всё лучше, чем разглядывать разбитые витрины и пустые полки брошеных лавок. Дети, хохоча, делали из бумаги цветные кружки, расписывали, чтобы было хоть немного похоже, и потом бегали, отбирали их друг у друга, но играть за человека с палкой и щенком-ищейкой было, конечно, круче, чем удирать, прятаться и в конце проигрывать, потому что верные слуги Всемогущего сёгуна всегда всех побеждали. Люди улыбались и ходили довольные — теперь снова можно было спокойно есть данго вдоволь, выпивать сакэ вечерами и рубиться в кости, а матери солдат приходили на могилы и рассказывали беззаботно, как сейчас стало всё хорошо и жаль, что сыновья не видели Великого сёгуна на церемонии — вот обрадовались бы и засвидетельствовали бы Ей своё почтение! Люмин ненавидела этих людей. Воздух здесь был пропитан солью, но вовсе не из-за моря. На отмелях находили сломанные копья и пики, но совсем не старинные. Мостовые были устелены нежнейшими лепестками, но погребённые под свежими увядшие были отнюдь не розовыми. Люмин была здесь тогда и видела всё своими глазами, но люди предпочитали делать вид, что было не так плохо. Что, возможно, вообще ничего не было. Люди веселились, плясали и пели песни, люди жили дальше как ни в чём не бывало, люди молчали обо всём, что происходило в течение года, чтобы только Она не узнала, не услышала и не сверкнула грозовыми очами на все острова. Только не снова… Люмин понимала, почему они превозносили сёгуна через каждое слово и почему сквозь силу улыбались, слушая негодование путешественницы (а кто-то затыкал ей рот и требовал никогда больше ничего такого не говорить). У Люмин душа болела за этих людей. Ей, честно говоря, на сёгуна было плевать. Она в Тейвате находилась вообще временно, и ей было плевать: она бы кричала на весь город, что это неправильно — в одних руках узурпировать власть, что это мерзко — не удосужиться сделать хотя бы на пару слов публичное заявление и как-то оправдать свои действия, что это бесчеловечно — заставлять свой народ бояться себя до ледяного ужаса, — она бы вновь ворвалась в Тенсюкаку и заступилась бы за этих людей, но… у неё не было и шанса. Почему они безропотно сносили всё? У людей против Архонта тем более не было и шанса. Люмин ненавидела эту статую. Воплощение стоокого божества по-прежнему возвышалось над городом. Люмин поражалась, почему это до сих пор не снесли, хотя понимала прекрасно... «Бог» никогда не имел сто глаз, и почти все бывшие уже растащили — комиссия Тенрё сама не занималась такими мелкими вещами, как возвращать Глаза законным владельцам — но пара оболочек так и остались запечатанными в камне. Некому было их забрать. Люмин очень хотелось совершить богохульство, святотатство, залезть на высеченную голову, скатиться по крыльям — богу будет всё равно, а полицейские сбегутся, и Люмин рассмеётся нагло им в лицо и растворится в воздухе — потому что пресловутую телепортацию никто не отменял. Её объявят нежеланным лицом по всей Инадзуме, и ей станет гораздо легче, что не надо будет больше появляться там и никто не станет её приглашать (о еде с Паймон как-нибудь договорились бы, да и были же где-то в Фонтейне, наверное, инадзумские рестораны). Люмин сделала бы это с радостью, с полной готовностью… однако ничего такого она не собиралась совершать прямо сейчас. Пока нужда в благосклонности Нарукамского Храма была сильней отвращения к самой Наруками, она держала себя в руках. Гудзи не оценила бы её раскрепощённость и не разделила бы задора. Не одобрила бы. Верховная кицунэ чтила сёгуна и ни за что не позволила бы кому-либо бросать тень на достоинство святейшей особы. Никому. И потому Люмин крепилась. Мико была единственной причиной, по которой она вновь и вновь возвращалась в Инадзуму. Люмин прибывала выжатая и измотанная на гору Ёго и почти падала на руки жрицы-привратницы. Служительницы заботились о путешественнице согласно отданным инструкциям, пока сама гудзи не являлась и не забирала дорогую гостью к себе в покои. Обычное дело, но относительно никого другого подобных распоряжений не давалось. Мико всегда готовила крепкий до одури чай, чтобы терпкость собиралась на языке и не давала Люмин раскинуть окончательно, чтобы девушка находилась в ясном сознании, а не бросалась верховной жрице на шею рыдать и мочить лисий мех. Люмин сама потом извинялась в ужасной неловкости за это, но кицунэ молчала. Ждала, пока слёзы, упрямо скатывающиеся по щекам, текли в чашу и разбавляли горечь, ждала, пока горло согревалось и переставало дрожать, ждала, пока хриплые слова наконец становилось возможным различить. Кажется, тунеядец в порту снова требовал найти «хороший знак», а она голыми руками поймала рыбу и окатила водой кота. На винокурне заставили вместо себя прибираться, а она случайно подожгла сноп сена, но какая разница, если заплатили всё равно? Какая к чёрту разница, если в очередной раз пришлось сдирать руки, чтобы достать жалкий цинсинь, а потом на неё наорали, — какая разница?!.. Мико напоминала как бы между прочим, что всё ещё держала свободное место в издательстве — ненавязчиво говорила о двойном жаловании и делала глоток, прикрывая глаза. Люмин улыбалась. Она ничего не могла с собой поделать, ловя каждое слово гудзи, каждый взгляд и покачивание ушей, просто потому, что та не была человеком, вела себя иначе и мыслила по-другому — много сложнее, изворотливее, но логичнее и понятнее, — Люмин обожала следить за тем, как Мико работала, потому что та не доспукала лишних слов и действий, не поступала опрометчиво и неразумно — у кицунэ было всё выверено и по расчёту. Лукавая улыбка, но ледяной ум. Мико порой говорила непристойности, зло, неправильно шутила над кем-то или всё над путешественницей, упражнялась в остроумии, делала колющие замечания, и Люмин смеялась — горько, обиженно, — иногда хохотала — разбито, отчаянно, — но не злилась, не могла, не на Мико — не на неё. Кицунэ изучала её реакцию, искала болевые точки и видела, вероятно, многое, потому что Люмин говорила ей всё. Люмин было одиноко. Она была милой, приветливо улыбалась, но говорила-то Паймон. Паймон со всеми дружила, Паймон находила темы для разговора, Паймон смеялась и возилась с приятелями, Паймон была лучшим компаньоном для всех на свете, и это её все обожали. Путешественница же молча стояла в сторонке и думала, что это хорошо, что они отвлекаются на Паймон. Люмин не хотела иметь друзей. Сейчас — нет. Здесь — нет. Чтобы потом было не больно. Чтобы потом не надо было расставаться. Просто — уйти — и всё. Тихо, без проводов. С Итэром… Пусть друзья будут у Паймон, чтобы никто её не обидел, когда рядом не будет больше… потом, в общем. Люмин не хотела заводить здесь близкие связи. И потому она приходила в Храм в особенно растерзанных чувствах после того, как, вопреки обычаю, не разоряла очередной лагерь Фатуи, а неслась оттуда сломя голову (позабыв напрочь о телепортации), едва различив среди форменных шапок нечто… рыжее. Тот был негодяем, был мерзавцем и конченным идиотом, но потом улыбался ярко, синеглазый и длинный-длинный, отбрасывал шарф, разминал кулаки и… и Люмин просто бежала прочь. И хлебала горький чай. И давилась так, что Мико хлопала её по спине, даже поглаживала, потому что понимала. Лисица сильно-больно её понимала. На том поясе тоже висел Глаз Гидро, те ноги тоже были стройные-длинные, и глаза синие, и негодяем был… только вот, чтобы увидеть улыбку, гудзи выбивалась из сил, котетничая, заманивая, но получала лишь дёргавшийся уголок губ. Забавно… Люмин видела, как Мико пожирала комиссара глазами, сохраняя надменный прищур и чинно кивая головой, а внутри, наверно, сгорала. Лиса тоже не хотела заводить близкие связи, чтобы было не больно. Чтобы люди просто уходили, и всё: тихо, без извинений. Ей тоже было одиноко, и потому она держалась за сёгуна как за единственное существо, которое разделяло с ней вечность. Чёртову вечность. Мико потом смеялась. Она по-разному умела смеяться. Могла рассыпаться в воздухе нежной сакурой, и это звучало очень мило, изящно, будто своей розовой красой гудзи гордо поднималась над другими женщинами в симпатичности и привлекательности. Такая Мико, конечно, была почитаема и обожаема рисковыми обольстителями дамских сердец, и особо отчаянные даже надумывали её покорить… но тогда лисица показывала клыки и заливалась смехом пронзительным, нечеловеческим, коробя и пугая до чёртиков всех вокруг. И «охотников» как ветром сдувало. Люмин любила смех в «Призрачной беседке», за чашкой рамэна, когда не было в целом мире никого безмятежней и расслабленней, чем эта леди-кицунэ. Она заказывала самое дорогое, но Люмин, несмотря на возмущение Паймон, это не волновало. Пока Мико смеялась звонко, путешественнице не было жалко ни монетки моры из кошелька. А иной раз Мико смехом вторила Люмин в горечи, когда видела среди церемониальных уборов нечто… небесно-голубоватое. Только она не убегала, потому что Верховной жрице это не пристало, — смеялась безнадёжно, смеялась глухо, как будто на пару с жизнью, имевшей чертовски извращённое чувство юмора. Извращённее лисьего. Ещё хуже. Люмин хотелось плакать. Мико, наверное, тоже. Но за полтысячи лет все слёзы уже закончились. Гудзи разливала крепкий чай, когда весной едва-едва начинала заниматься заря, а лиловая трава ещё не покрывалась росой. Люмин, укутанная в одеяло, сплёвывала лепестки сакуры, падавшие отовсюду. Она всегда не любила эту кровавую вишню и терпела только ради Мико. А та даже не думала зевать и смиренно слушала сдавленные теплом и усталостью всхлипы. Снова сон. Снова Итэр или рыжий придурок. Снова больно. Люмин очень боялась, что когда-нибудь не выдержит и всё-таки устроится в Издательский дом. Бесконечные суматохи со сроками, препирательства с авторами, ссоры с художниками, бессонные ночи, сорванное горло, посаженное зрение пугали, конечно… но красные очки главного редактора стоили всего этого. Похвала главного редактора стоила всего этого. Смех главного редактора стоил всего. Стоил ли брата?.. Стоила ли Мико Итэра? Люмин смахивала абсурдную мысль. Просто бред. О таком не думают. Люмин иногда считала себя до глупости лицемерной. Парня с севера она избегала, как чуму, болезнь, пожар, при этом еле держась ночами, чтобы не кричать безысходно в подушку: Паймон спала рядом. А к Мико приходила каждый раз исправно, сердечно беседовала и, чёрт возьми, не могла обходиться подолгу без хитрого оскала, непривычных ушей и всего этого розового-розового-розового — Люмин прежде не любила розовый, и сакуру не любила, и чай — тоже. А Мико любила. Приходилось мириться. Кто-то как-то спросил у Люмин, что за зверёк жил у неё такого необычного цвета, пока она небрежно вычёсывала у себя из волос розовый мех (в покоях гудзи в начале лета невозможно было дышать спокойно, чтобы не чихать каждую минуту). Люмин усмехалась: заводить питомцев тоже не было в её планах. Привязать к себе и самой крепко привязаться к преданному существу, а затем наплевательски разбить сердца обоим — нет, путешественница не была такой жестокой. Нет. Как хорошо, что лисы были своевольными и независимыми! Это ведь сёгун оставила свою подругу на долгие столетия и заставляла страдать в одиночестве, да, вот сёгун, несомненно, была бессердечной, а не Люмин, потому что Люмин очень-очень любила Мико и, разумеется, не бросила бы её, правда! — она смеялась искренне, ведь это было совсем нелепо, ха, да и гудзи, к тому же, была слишком разумной — ведь так? — чтобы любить в ответ, ну конечно! И просто верно, что Мико не стала бы впустую тратить столько чая на лишнюю порцию и засыпаться зря розовыми лепестками, зная, что та, кто всегда приходила, ушла дальше, дальше звёзд, и больше не будет сопеть в плечо, постепенно забывая кошмары, отбрасывая мысли о рыжих вихрах и том, что иногда так хотелось взять и отдать все свои блестящие камни, чтобы от неё отстали хоть на день. Если бы Люмин о таком рассказала Мико, она бы рассмеялась. Так, как только она умела. И лишь указала бы на извечное место рядом с собой. Под сакурой. С горьким чаем в руках. Люмин не знала наверняка, но довольная улыбка была основанием предположить, что Мико, похоже, виляла хвостом. Рада была её видеть. И Люмин тоже. И Люмин была… Мико говорила, что путешественница чувствовалась старой звездой, которая скоро должна была погаснуть и следом взорваться сверхновой. И кицунэ вовсе не желала оказаться по близости, когда это случится. Потом — пожалуйста — на развалинах мира — Люмин, без сомнений, могла прийти. Туда же, где вечно ждала её горечь. И лиса под сакурой. Люмин не спорила: лисам и их чутью было виднее. Мико всегда видела её насквозь и знала, о чём она думала. И потому снова смеялась. Больно. По-звериному. Потому что, в конце концов, путешественница была ничуть не лучше сёгуна. Путешественница была ужасно бесчеловечной. Сёгун вернулась, а путешественница не собиралась. И Люмин, слушая лисий лай, понимала, что больше не вынесет ни сакуры, ни чая, ни розового. Розовый, пожалуй, был хуже рыжего. И ничто не могло длиться вечно... Люмин ненавидела Инадзуму всей душой.