Навсегда разные

      Джон Дейви Харрис и Лололошка противоположности. В них нет ничего общего совершенно.       Лололошка любит мешковатую одежду, простые футболки, широкие брюки и удобные кросовки, да ботинки, такие в которых бегать легко. Он любит удобство в одежде в первую очередь, а уже потом ценит красоту. Если ему это вообще важно. Иногда казалось, что и на внешний вид ему совершенно плевать. Потому что чувство стиля у Лололошки не развито. Он спокойно мог сочетать несочетаемые цвета, например розовый с зелёным, а поверх всего этого безобразия любимый голубой шарф в клеточку. Лололошку и не интересовало это сочетание цветов и одежды, он привык в общем-то надевать первое попавшееся под руку, да и не то что бы раньше у него так много вещей было. Так, одна бессмертная толстовка и перештопанные сотню раз брюки, и не более. И потому откуда же ему знать, что такое чувство стиля?       Джон же в этом плане педантичен до мозга костей. Джон же терпеть не может все эти одежды широкие, скрывающие фигуру, ещё больше он терпеть не может яркие пёстрые цвета. Не принимает их. Ему то и нужен только белый один, да оранжевый и может быть чёрного немного, но больше ничего. А потому в гардеробе у него лишь белое полотно, множество одинаковых и не очень костюмов, отличающихся на самом деле лишь кроем и ,быть может, моделью. Джон презирает все остальные цвета, не может терпеть их по непонятным причинам. Только чёрный оранжевый и белый. Большего ему не нужно. — Ну-ну, красотка. Белый — это всегда элегантно, —говорит всякий раз Джон ловя его взгляд. —Тебе ли меня не понять? У самого из любимых вещей —белая толстовка.       Они разные. Всё ещё разные. Лололошка никогда не расстается с наушниками, которые в общем то никогда и не работают, так, надеты чисто для красоты, на первый взгляд. Если не знать и не понимать сути их существования. Потому что наушники эти точно скрывают от посторонних звуков и бесконечного людского шепота за спиной. Наушники точно защищают от раздражающих скрипов и ревов чудовищ, создают иллюзию тишины и покоя, которых иногда так недостаёт.       Джон же наушники больше не носит. Да и не помнит, когда вообще перестал их носить. Наверное тогда же, когда решил имя сменить, новую жизнь начать, так скажем с чистого листа. А потому расстаться с наушниками казалось ему самым верным решением. А быть может не носит он их и потому что надобности больше в них нет.       Потому что Джон теперь глух к людской молве. Он не слышит ни шепота за спиной, ни мольб о помощи. Он не слышит того, чего не хочет слышать, научился давно избегать ненужных звуков. Потому что звуки и слова со временем для него перестали играть важность, первостепенным перестали быть. Они то и нужны только для того что бы ловко и изворотливо повернуть суть, упаковать правду в тысячи обёрток, поиграться словами ради забавы, а после наблюдать, как лица людей и богов перекашиваются от гнева и ужаса.       Слова потеряли смысл, а потому и наушники ему больше не нужны были.       Та же ситуация была и с очками, и бессмертной банданой. Эти вещи Ло не снимал никогда, точно так же как и наушники. Почти жил в них, почти прирос к этим вещам. И если бандану он иногда снимал что бы постирать или заштопать, то от очков отлепить его было почти невозможно. И Джон прекрасно понимает почему. Потому что это тоже предмет защиты от внешнего мира. Предмет, которым можно скрыть свои эмоции и чувства.       Предмет, который служит скорее маской от бед и несчастий, а так же служит причиной слепоты, по его мнению. А потому Джона, так же прилипшего к очкам, всё же можно чаще увидеть без них. В отличие от двойника он глаза свои бережет, и того пытается приучить беречь. Правда пока у них с этим большие проблемы. Но ничего, Джон с этим справится.       Джон Дейви Харрис упёртый, а потому непрошибаемый. — Что я говорил на счёт очков в доме, красотка? На улице ради Бога, носи сколько влезет. А дома даже думать не смей, —всегда говорит Джон, наигранно угрожающе щуря глаза, осматривая копию свою.       Ло же вздыхает всякий раз, но очки снимает, отдавая их в протянутую ладонь.       У них разные глаза. У Лололошки глаза темные, похожие на две бездонные чёрные дыры. В глазах этих больше не отражается свет, больше не видно в них прежней морской синевы и моря звёзд. Глаза у Ло пустые, пугающе пустые, почти мёртвые.       Глаза же Джона налитые кровью, алые, сверкающие азартом и ненавистью. В глазах его мелькает множество разных эмоций, блестят звёздочками и тут же затухают, сменяясь вязкой тёмной жидкостью — кровью. На первый взгляд глаза его выдают все эмоции, все чувства. Но так лишь на первый взгляд. Потому что на деле это ложь ловко завернутая в блестящую слюду от конфетки.       У них разный характер.       Лололошка молчит всегда, реагирует скомканно. Он то и может в ответ только плечем дёрнуть или незаметно кивнуть. Лололошка молчит всегда, а потому, когда его вынуждают говорить — голос его хриплый изломанный, как сухая ветвь, по которой прошлись уже несколько раз, а потом ещё и попрыгали в придачу.       Лололошка не видит смысла в словах, да и не то что бы у него есть вообще на них силы. Лололошка привык, что слова его перестают иметь значение для окружающих, перестают быть чём-то важным. А от того и теряют свою суть для него самого.       Джон же говорит много, почти постоянно, и почти никогда не затыкаясь. Ему только дай предлог поговорить, и тогда его уже ничто не остановит. Заведется солдатиком и пойдёт в пляс. У копии голос звонкий, невыносимо громкий и так же пугающе живой. Голос его колокольчиком по округе разносится, привлекая внимание всего и вся.       Джон играется словами, точно жонглирует. Джон любит заводить в тупик, выдавать действительность за ложь, и ложь за правду. Слова из рта его текут мёдом, вязким, сладким , обязательно ароматным. — Ну же, красотка, потанцуй со мной! Куда ты уходишь, не покидай меня! —кричит он, наигранно прижимая ладонь к сердцу, —ты разбиваешь моё сердце!       Они разные. Совершенно разные.       Только вот это лишь на первый взгляд.       Потому что кроме внешних оболочек у них есть единая суть, правда скрытая за маской умело выстроенной столетиями. Эта правда, единственное звено, связующее их. Возможно единственное в чем они похожи — это суть.       Потому что оба они на самом деле сломанные, изломанные на части. Мир разрушил их жизни, сломал их души и множество раз подвергал их волю сомнениям. Мир и Боги сделали из них кукол, связанных по рукам и ногам.       Они разные, потому что каждый из них справлялся с ношей бремени как мог.       Они разные, но связаны одной большой рваной раной. И если у одного она почти затянулась, оставляя после себя уродливый ноющий рубец, то у второго затягиваться она только начинает. — Я так давно мечтал повидаться со своим оригиналом, красотка! Представлял себе, каков же он на деле, — поёт Джон, подпирая голову руками, лёжа на постели и болтая ногами в воздухе.       Лололошка безразлично смотрит на него, да постукивая по книге ногтями: — Ну и как, разочаровал? — и в словах у него нет ничего, ни интереса, ни грусти, ни даже гнева. Слова Лололошки пусты и холодны.       Но Джона это нисколько не задевает, он лишь щурится и улыбается шире: — Нисколько, напротив, я представлял тебя таким. — Слабым? —Усмехается Ло, отводя взгляд к окну. — Что за глупости ты говоришь, красотка. Да в мыслях не было! —возмущается Джон. — Я представлял тебя таким же прекрасным!       Брови Лололошки вздергиваются вверх, он удивлённо смотрит на Джона какие-то секунды, а после взгляд его на немного теплеет, точно таять начинает.       На губах у Ло мелькает крошечная улыбка, лишь на мгновение, но Джон замечает эту улыбку, а оттого ухмыляется ещё сильнее, хотя казалось бы куда больше? — Ну что за очаровашка! Вот гляди, я из тебя человека сделаю настоящего, а не какую-то куклу на ниточках, —на последних словах двойник презрительно кривится, а в глазах его мелькает эмоция схожая с ненавистью. Лололошка, честно говоря, разобрать её не успевает.       Мироходец безразлично пожимает плечами и вновь утыкается в книгу, что читал до этого.       Джон рядом притихает, пристально смотрит на него и не перестаёт улыбаться. Ло замечает это краем глаза.       Они разные, у них разные предпочтения в еде. Лололошка ест почти всё, ему хоть грязи дай, если другой еды не найдётся и это съест. Джон же привередливый, ест только самое лучшее, и двойника своего пытается приучить к хорошему. — Не смей есть мясо сырым, ты хоть представляешь какую гадость можно подцепить таким образом? Ты этого хочешь? — Ло жмёт плечами, как всегда безразлично, —и с кем я говорю? В следующий раз если будет урчать в животе воспользуйся холодильником, там куча готовой еды. Понял меня? Всё что есть в этом доме ты можешь брать и пользоваться, сколько мне ещё тебе повторять? Я же не изверг какой, тебя, красотка, голодом морить, а? За кого ты меня вообще принимаешь? Чтоб я JDH, да свою прелесть голодом морил? ! Это даже звучит как чушь!       Лололошка кивает, а Джон лишь невнятно бурчит про себя: — Ну ничего, и с этим справимся. Делов то.       Они всегда будут разными, даже спустя много времени пребывания вместе. У них будут разные вкусы в книгах и еде, в фильмах и даже разные увлечения. У них будут разные характеры, всё такие же противоположные.       Но у них всегда будет одна единственная рана, похожая, почти одинаковая в своей сути. Эта рана связывает их существо. — Всё будет хорошо, —ласково говорит Джон, поглаживая двойника по голове. —всё будет хорошо, я рядом, —всегда говорит Джон после очередного кошмара Лололошки. — Ну же, красотка, потанцуй со мной всё-таки. Я же немного прошу, один танец! — Я плохо танцую. — Ну и черт с ним. Наступай на мои ноги сколько душе угодно! —живо отклиается Джон, да руку всё так же свою протягивает и сам в ожидание замирает. — Не жалуйся потом, что у тебя болят ноги, —и впервые на лице Лололошки мелькает ухмылка, яркая, не мимолетная, такая настоящая, что Джон подвисает, а потом сам ухмыляется.       Лололошка вкладывает свою изуродованную руку в чужую аккуратную, без единого шрама и полосы, чистую как новый холст.       Лололошка вздыхает устало и удивительно наигранно, отчего Джон заливается громким звонким смехом.       Джон Дейви Харрис прижимает оригинал свой неповторимый ещё ближе к себе, осторожно придерживает его за талию, а потом мимолётно мажет губами по скуле.       Лололошка дёргается, недовольно хмурит брови, что забавит Джона ещё сильнее.       Джон поглаживает Лололошку по спине, вновь наровиться клюнуть в другую скулу, но замирает удивлённо охая, когда его резко кружат на месте. — Не думал я, что моя альтернативная версия окажется такой самовлюбленной, — вздыхает Лололошка.       Двойник опасно щурится, не переставая улыбаться, перетягивает инициативу в танце вновь на себя, прижимая Ло ещё ближе к себе, да наклоняясь ниже, почти утыкаясь лицом в чужую мягкую щеку.       Джон вдыхает глубоко, щекоча дыханием кожу двойника, а потом на выдохе говорит: — Красотка, не ври, что тебе это не нравится.       Лололошка жмёт плечами, но Джон видит больше.       Джон видит, как в глазах у Ло на мгновение загораются искорки.       Они всегда будут разными, даже когда раны наконец затянуться, оставляя после себя шрамы.       Они всегда будут разными, но разве так не интереснее?