Химера

Среди обгладывающих останки еë несчастной душонки нечистых тварей одна — самое что ни на есть дьявольское воплощение, худшая среди демонов, но Дазай не жалуется, ей и жаловаться-то не на что, она ведь сама Федосью впустила и в сердце, и в голову — не контрольным, но тихой ртутью под кожу. Осаму закрывает глаза и представляет, как глядит Демонице прямо в лицо. Они стоят подруга напротив подруги. И под мертвецки бледной кожей Федосьи виднеются васильковые нити вен, чей исток в кои-то веки бьëтся на пару систол чаще (диво), и Артемида, благословляя грешный союз, дарует белый свет — аметистовые омуты лихорадочно сверкают и на их дне синим пламенем полыхают остатки целомудрия Дазай. На Достоевской кроме лунного шëлка и вожделеющего взгляда Осаму — ничего. Шагнув навстречу неизбежности, касается руки Федосьи своей — и погибает окончательно, рассыпаясь у ног по-инфернальному прекрасной Достоевской в пепел — чтобы тут же воскреснуть, когда с запятнанных софистическими речами губ слетит слово — необратимо, дорогой в Преисподнюю. Федосья разгадает имя — полоснëт о рëбра обжигающе-горячим шëпотом, точно кинжалом. И Осаму поднесëт ладонь-ледышку к лицу, прижмëтся к холоду щекой в иррациональной попытке согреть и согреться (о снег; глупая), ластясь будто бездомная псина к человеческой благостыне. И будет самозабвенно зацеловывать доверенную руку — коснëтся губами мягко запястья, центра ладони, каждого пальца по очереди. Уже без взгляда в глаза — Демоница, сбросившая чешуйчатую кожу и спрятавшая ядовитые клыки, непривычно уязвлена. Мистерия; Достоевская же кроме властительницы Чистилища — Богиня Нового Мира как-никак, и Осаму, так уж и быть, этой ночью добровольно пойдëт служительницей в еë церковь. Что угодно — хоть бы не отнимала руки, хоть бы позволила касаться больше и зайти — дальше. Осаму представляет — и уже не может остановиться. Все еë кое-как наскоро залатаные шрамы Достоевская распарывает аккуратно и с медицинской точностью; Осаму отвечает ей тем же. Это не трудно: Дазай будто в парке развлечений зашла в дом кривых зеркал — вот перед ней она сама — вполовину искажëнная — и через мгновение, стоит склонить голову к плечу, меняя угол зрения, уже кто-то совершенно иная. Они обе — раздеты до самых мыслей, со вскрытыми без анестезии черепно-мозговыми коробками. Чудо как занимательно! Осаму открывает глаза в момент, когда фантомные тела сближаются на расстояние одного заката. Луны нет. Достоевской тоже. Смех-смех-смех. На ладонях от ногтей клюквенные следы.