Двоедушник

Три дня дождя - Привычка

Хуа Чэн сидит на кухне и смотрит в окно. Сигарета в его руке истлела почти до фильтра, но Хуа Чэн замечает это только тогда, когда ему обжигает подушечки пальцев. Он давит окурок в пепельнице, наливает себе ещё виски, убирает бутылку на полку и, взяв в руки стакан, обводит пустым взглядом кухню. Всё стоит там же, где и всегда: приборы в подставке, пустые стаканы в раковине, часть посуды на плите, чтобы готовить было удобнее. Полотенца, сложенные аккуратной стопкой на полке, которые Се Лянь с горящими глазами приволок ему вчера в магазине, чтобы сказать “Сань Лан, они такие пушистые, давай купим, ну пожалуйста”. Хуа Чэн, конечно, возражать не стал. Он вообще не может возражать, когда дело касается Се Ляня и его желаний. Причин, на самом деле, несколько, но есть две основных. Первая — любит его невероятно сильно, аж самому порой страшно, насколько. Вторая — Се Лянь редко чего-то по-настоящему хочет. Может, редко это озвучивает, но факт остаётся фактом: каждый раз, когда от Се Ляня звучит “хочу”, Хуа Чэн готов из кожи вон вылезти, но предоставить. Неважно, мелочь это какая-то, как полотенца эти дурацкие, или что-то более значительное. Се Лянь редко чего-то хочет, и вот такие просьбы — они на вес золота. В коридоре раздаются шлёпающие шаги — опять босой, ну, приучится уже когда-нибудь чуть больше о себе заботиться или нет? — и спустя несколько секунд на кухню заходит Се Лянь. — Сань Лан сегодня проснулся раньше меня, — раздаётся его мягкий голос, а следом — лёгкий поцелуй в макушку. Се Лянь обнимает его со спины за плечи, а Хуа Чэн замирает. От этой обыденности становится легче дышать. Хуа Чэну всегда легче дышать, когда Се Лянь рядом, сразу появляются силы и невнятный шум в голове сходит на нет. — Гэгэ такой красивый, когда спит, — отвечает Хуа Чэн, негромко усмехаясь. Се Лянь сразу смущается, его руки дёргаются, но Хуа Чэн не даёт их убрать, аккуратно удерживая на месте. — Ты устал вчера, я не стал тебя будить, — просто отвечает он, целуя тонкие запястья. Раздаётся негромкий вдох, а потом объятия становятся сильнее, и Се Лянь целует его в макушку ещё раз. Хуа Чэн запрокидывает голову, пытаясь рассмотреть родное и до безумия любимое лицо, и, в целом, картина такая, как он и думал: щёки у Се Ляня едва заметно покраснели (этот румянец вообще невозможно назвать румянцем, одна из тех мелочей, которые становятся очевидными только тогда, когда проводишь с человеком много времени, и замечаешь в итоге все, любые мелочи), а сам он улыбается: тепло, мягко, нежно даже. От этой нежной улыбки предательски щемит сердце, и Хуа Чэн, прикрыв глаза, трепетно целует уже другую руку, которая до сих пор лежит на плече. Се Лянь всё же отходит, засмущавшись окончательно, а Хуа Чэн громко фыркает. Так и знал, что не выдержит, ну не чудо ли? Его чудо. — Ты в порядке? — внезапно спрашивает Се Лянь, окидывая Хуа Чэна внимательным взглядом. Пустые стаканы в раковине, приборы в подставке, пушистые полотенца. Хуа Чэн встряхивает головой и тянется за виски. — Дурной сон приснился. Гэгэ хочет чего-нибудь? — он не менее цепко окидывает взглядом Се Ляня в ответ, делая глоток. На лице Се Ляня сразу застывает озабоченное выражение, он сразу садится напротив и берёт руки Хуа Чэна в свои: — Расскажешь? — не вопрос даже, просьба. И следом: — Кофе хочу. Се Лянь и кофе по утрам — это классика. — Не помню уже, чего только не приснится, — улыбается Хуа Чэн и начинает вставать, но Се Лянь не позволяет ему, тут же подскакивая на ноги: — Сиди, сиди, я сам сделаю! Он начинает суетиться у плиты, а Хуа Чэн щёлкает зажигалкой. Стоит Се Ляню отвернуться, улыбка тут же пропадает, и Хуа Чэн осматривает его фигуру долго, пристально, высекая в мозгу каждую деталь. То, как Се Лянь шуршит на полке пакетами, доставая кофе, как набирает воду в турке, как включает плиту. Проходит мимо, целует Хуа Чэна в щёку — не может удержаться, — тихо шепчет: “Люблю тебя”, отходит к холодильнику за молоком. — Я тебя тоже. Се Лянь мешает кофе в турке, а Хуа Чэн смотрит. Пустые стаканы в раковине. Приборы в подставке. Полотенца.

***

Порой кажется, что Ци Жун ничего не чувствует, но это не совсем так. Он чувствует слишком много, просто хорошего ничего — захлёбывается в отчаянии, ярости и ненависти. И зависти. Немного так, не она является основной составляющей этого термоядерного коктейля, но играет всё же значимую роль. — И так всегда будет, да? Ему — вся любовь этого мира, мне — смесь отвращения и омерзения? Ну и ревность, конечно, куда же без неё. Хуа Чэн молчит. Впрочем, не то чтобы Ци Жун надеялся на ответ. Он громко фыркает и берёт с полки чистый стакан. С громким стуком ставит его на стол, достаёт из кармана зип, тянется за ложкой к подставке. В тот момент, когда он вытряхивает из зипа зелёную плоскую таблетку на стол, его руку перехватывают. Кожу обжигает тут же, Ци Жун устало прикрывает глаза и выдёргивает руку. Больше хочется всегда. Хочется, чтобы к нему прикасались не с целью сломать каждую фалангу пальца, а, ну, например, потому, что Хуа Чэну захотелось? Чисто разнообразия ради, так сказать. Зависть. К Се Ляню Хуа Чэн прикасается не так. К Се Ляню Хуа Чэн прикасается нежно, трепетно, его любовь можно на расстоянии почувствовать, даже когда Хуа Чэн просто на Се Ляня смотрит. Убойная доза обожания и восхищения всего лишь в одном только взгляде! Прибавить толику страсти. Взболтать. — Оставь нас в покое. Голос Хуа Чэна звучит тихо, но в нём полно ядовитой злости. Такой, которую прямо сейчас можно смешать с дурью и травануться насмерть. Не самый плохой вариант, большего Ци Жуну всё равно не светит. Он поднимает на Хуа Чэна взгляд, скалится, и ложкой всё же размалывает таблетку, превращая её в горку зелёного порошка. Ссыпает его в стакан, прямо так, рукой с края стола, заливает это всё водой, взбалтывает, давая раствориться, и залпом выпивает. Остатки порошка собирает пальцем и втирает себе в верхнюю десну. Проводит по ней языком, ощущая горький привкус, и скалится: — Заебись придумал, ничего не скажешь. Я в душ, — бросает на прощание, вытирая дебильным полотенцем стол. Хуа Чэн его не останавливает — не то чтобы может, конечно, а, может, занят, наливая себе ещё дорогущего вискаря, — но сердце всё равно предательски трепыхается в груди. Будто это сгнившее месиво, насквозь пропитанное отчаянием, до сих пор вообще может подавать признаки жизни, вот умора. Оказавшись в ванной, Ци Жун бросает короткий взгляд в зеркало. Мог бы — перебил бы нахуй все зеркала, так ненавидит. До дрожи и ярости. Они похожи, как ни крути, просто до безобразия похожи. Те же черты лица, та же фигура, тот же цвет волос. Отличаются только глаза — у Се Ляня они карие, с желтизной даже, а у Ци Жуна — зелёные, мерзкого такого, болотного оттенка. Порой, правда, так же, как у Се Ляня глаза на солнце желтеют, выцветают будто немного; у Ци Жуна, наоборот, яркими становятся — пронзительно-зелёного цвета, как остоебавшая трава за окном. — Ненавижу, — шепчет Ци Жун своему отражению, и на минуту кажется, что отражение сочувствующе вздыхает и смотрит на него ласково, с толикой заботы. Улыбка отличается ещё. У Се Ляня улыбка добрая, несущая теплоту и свет какой-то, надежду, у Ци Жуна — дьявольская ухмылка, переходящая в оскал, который тем больше становится, чем больше дерьма плещется внутри. Понятно, почему Хуа Чэн выбрал в итоге Се Ляня: у Ци Жуна шансов изначально не было. Ни на что шансов не было. Отчаяние.

***

— Сань Лан, — горячечно шепчет Се Лянь, а Хуа Чэн, хмыкнув, спускается поцелуями ниже. Но ненадолго. Он снова возвращается к шее, и Се Лянь задыхается. Хуа Чэн скользит языком сверху вниз и слегка прикусывает кожу у основания. Се Лянь стонет, чувствуя, как внутри разгорается настоящий пожар, а Хуа Чэн даже не думает останавливаться. Его руки скользят везде, где он может дотянуться, прикасаются ласково, трепетно, но Се Лянь знает — за этими нежными прикосновениями скрывается нечто большее, то, что захватывает с головой, и заставляет сердце трепетать часто-часто, и хотеть большего. Хуа Чэн целует его в ключицу, и Се Лянь зарывается рукой ему в волосы. — Хочу тебя, — слышится обжигающий шёпот. — Я… тебя… тоже… — с трудом удаётся выдохнуть, как-то связать звуки в слова, потому что голова сейчас не соображает абсолютно. Хочется Хуа Чэна, да так сильно, что мысли путаются, хочется чувствовать его, ощущать тепло его дыхания, прижиматься всем телом, зарыться пальцами в волосы, чтобы знать — вот он, здесь, сейчас, рядом, любимый и самый-самый нужный. Хуа Чэн проводит рукой по бёдрам, сжимает их, а Се Лень запрокидывает руку назад, хватаясь за спинку кровати и выгибается навстречу поцелуям. — Ты такой красивый, — в голосе Хуа Чэна восхищения больше, чем желания и чего бы то ни было. И как сил хватает говорить вообще, Се Лянь вот сейчас абсолютно ничего не может! Вместо ответа тянется к нему, обнимает, прижимает к себе, а Хуа Чэн всё продолжает трогать-трогать-трогать, касаться бесконечно, как будто ему мало, как будто никогда не отпустит, как будто… Истерика схлопывает его внезапно, оглушительной волной выбивая из лёгких остатки кислорода. — Гэгэ? — звучит осторожный вопрос, а Се Лянь не может ничего ответить, только хватает ртом воздух, задыхаясь в беззвучном крике. Хуа Чэн сразу оказывается рядом, прижимает его к себе, аккуратно гладит по волосам, а Се Лянь закрывает руками лицо, и не может, просто не может говорить. — Гэгэ, что с тобой? Но откуда-то силы находятся, потому что это — Хуа Чэн, Се Лянь не можетнехочетнедолжен расстраивать Хуа Чэна, и ответить всё же удаётся: — Всё в порядке, я просто, мне нужно… — Тише, тише, я рядом, — это звучит мягко, но в интонации Хуа Чэна тревоги ровно столько же, сколько и обеспокоенности. Поровну. — Всё в порядке, это просто, я просто… — бессвязно бормочет Се Лянь, пока Хуа Чэн бережно прижимает его к себе. — Я просто… Я сейчас вернусь! — внезапно восклицает он и срывается с места. Если бы не растерянность и внезапность, Хуа Чэн бы не разомкнул объятия, Се Лянь уверен в этом. Он захлопывает дверь ванной, сползает вниз по стене и пытается отдышаться. Плохо, невыразимо, невыносимо плохо, будто всё его существо сдавили в тиски и душат, душат, душат, сжимая кости и протыкая ими нутро. Будто его душа никогда не знала ни покоя, ни надежды, ни любви, только безысходность, отчаяние и боль. Будто он один во всём мире, никем не понятый, никому не нужный, оставленный на растерзание собственным демонам, и дальше будет хуже, только хуже, всё будет только хуже, и ему так плохо, так плохо, так… — Гэгэ, я люблю тебя, — голос Хуа Чэна выдёргивает его в реальность, а успокаивающие прикосновения действуют отрезвляюще, так, будто свет в конце туннеля всё же есть, и он не один, никогда не будет больше один. Се Лянь поднимает на него расфокусированный взгляд и дрожащим голосом спрашивает: — Сильно любишь? — Ты — причина, по которой я живу, — звучит незамедлительный ответ, а внутри всё снова скручивается в тугой ядовитый узел. Хуа Чэн помогает ему подняться на ноги, Се Лянь цепляется за него руками, как утопающий за спасательный круг, и ненадолго бросает в зеркало взгляд. В отражении за спину Хуа Чэна обнимают его же руки, но его перепуганное до смерти лицо искажено злобным оскалом. И глаза горят зелёным огнём, как трава за окном летом. Ревность.