пустоцвет

этот мир

в его теперешнем виде

хочет умереть,

хочет погибнуть,

и так и будет.

г.гессе «демиан»

Взгляд замылен, а на лице какая-то глупая улыбка, похожая больше на признак слабоумия, такая неживая, натянутая до безобразия, будто скрывает за собой порцию алеющей агрессии где-то в левом желудочке сердца, выбрасывая в артериальную кровь клетки бороздящей ненависти и притворства. И да, Гето всего лишь притворщик, что так и не научился нормально жить. А, впрочем, разве можно жить правильно в этом праведном мире и где же тогда этот эталон святости? Он неуклюжий танцор, подражатель, причем ужасно неудачный и без какого-либо намека на грациозность и изящество в движениях. Рано или поздно его бы вычислили и заставили бы позорно, склонив голову, покинуть зал, в чьей помпезности скрываются самые зажиточные вельможи, точнее самые проворные и хитрые притворщики. Лучисто заливается смехом, сгибается пополам от абсурдности происходящего, сливается с миром в единое целое, становится чем-то большим, одним из вшитых кусков слаженного механизма. Выполняет любые поручения, просто бездушная кукла с вымученными глазами. Совершенно не ощущает реальности происходящего. Его реальность переломилась еще тогда, когда Тоджи прострелил голову Аманай, а красные брызги перемешались с грязью. А дальше глухое ничего, апатия, вперемешку с приступами удушающей ярости и кислотных конфет, чтобы заглушить вкус проклятий. Перед глазами все еще стоит образ улыбающейся девушки, которая протягивала руку Гето, тогда мир наполняла твердая уверенность в своих силах и глубокая преданность своим принципам. Секунду спустя Рико уже превратилась в неживую плоть с багровыми оттенками на макушке, а ценности Сугуру рассыпались карточным домиком прямо на глазах. Для шаманов это что-то само собой разумеющееся — терять союзников и друзей на постоянной основе, сталкиваться со смертью. В сущности, скука смертная. Но никто не говорит, что смерть пахнет отвратительно, аж до рвотных позывов. Она пахнет трупами, разлагающимися под палящим солнцем, пахнет человеческими продуктами жизнедеятельности, пахнет копченными внутренностями, пахнет так, как проклятья, которые Гето поедает тоннами. Возможно это новый вид селфхарма. Сугуру сжимается до крохотного зернышка, понимает свою никчемность. Смотрит на спину Годжо, молит о спасении, и осознает, что Сатору уже далеко впереди и вряд ли когда-нибудь обернется назад. Годжо всегда говорит, что они с Сугуру сильнейшие, твердо ступает вперед даже если провалиться в преисподнюю, никогда не сомневается и верит, что Гето идет где-то рядом. Но Гето давно полетел в глубины Тартара, он не верит в это самопровозглашенное звание «сильнейший», он точно знает, что этот титул не может принадлежать двоим одновременно. Его глупая вера в свои принципы была высмеяна и выжжена также быстро, как была убита Аманай. И может ему стоило забить и жить дальше, как это сделал Сатору, для которого это происшествие стало спусковым крючком для саморазвития, но он так не мог, он по уши увяз в своем болоте, рассыпался вместе со своими жалкими мечтами и теперь собирает себя как пазл по частям, пришивая голову вверх ногами и органы наружу. Гето никак не мог выкинуть из головы ярко проносившиеся события. Особенно звуки хлопков и безудержную радость, когда Годжо вошел с трупом Рико на руках. Почему они радовались? Почему ты не убил их? Тебе следовало выпотрошить их. Сугуру сожалел о многом. В нем все больше усиливалось какое-то зловещее чувство и запах смерти. Возможно пора перестать поглощать проклятия как ненормальный, но что поделать, если он может брать только количеством, а не качеством. Тянется к полупустой пачке вишневых сигарет. Взгляд совсем стеклянный, сожженный, уставший, с извечными синяками под глазами и ублюдской улыбкой, которая выдает всю лживую натуру. Гето в каком-то коматозном состоянии, словно злобный призрак, что никак не найдет себе пристанище и покой. Он позволяет себе мерзнуть до онемения и покалывания в руках, сонливости в глазах. Вытаскивать обогреватель — лень, Сугуру совсем разморило от холода и дыма, залегшего осадком в легких. Подносит руку с сигаретой между указательным и средним пальцами к кровоточащим губам, втягивает дым, оставляя во рту металлический привкус, выдыхает, глядя как комната наполняется белой пеленой. Гето возводит в своей холодной кухне мнимую цитадель из темноты, дыма и едкого запаха. Он наконец спасен. Но тишина давит на виски, он боится своих собственных мыслей, не доверяет, потому заглушает и убивает свои потуги на выяснение истинных чувств. Не дает себе спать, мучает раз за разом, доводит до предела, до изнеможения, а потом словно в эйфории ловит галлюцинации, такое предсмертное состояние, зато рядом всегда Сатору. Сугуру любит курить в призрачной темноте своей маленькой кухне, где он раскрывается как творец, что с ювелирной точностью выкраивает из закутков воспоминаний белокурого ангела с топазами вместо глаз и скверным характером, по-настоящему дьявольским. Перешивает из раза в раз своего Франкенштейна, выколачивает скульптуру, но это все равно не удовлетворяет его идеалов. Творение Гето всего лишь тряпичная кукла, его топазы — две ледяные бездны, а сам эфемерный Годжо просто повторял его мысли. Гето не достает мастерства. Хотя ему все равно нравилось делить бессонные ночи с сигаретами и фантомным Сатору. Просто глупое утешение, возможно галлюцинация мертвенного рассудка, который вопит о перегрузке, но Сугуру верил, что сам выкраивал из подсознания снежный облик, который был готов съесть своими глазами-пустоцветами душу. Даже будучи обладателем шести глаз Годжо так и не смог сказать, что в его друге что-то переменилось. А в Гето переменилось только то, что весь его мир заиграл новыми красками: кровавыми, как перерезанное горло, и монохромными, как его унылая реальность. — Почему ничего мне не рассказываешь? — спросил расплывающийся в дыму Годжо, но лицо его было безжизненно и равнодушно. Да и вообще, не в духе Годжо было задавать такие вопросы или копаться в ворохе чужих проблем. Пусть он и сделан с особым изяществом и изворотливостью ума, а он все-таки отдает трупными разложениями, мертвечиной, порожденной разумом человека, что цеплялся за прошлое, который хотел бы быть спасенным из своего личного Ада, но не осмелился бы попросить о помощи даже будучи загнанным в угол, потому что не мог так просто проиграть Сатору. Может его принципы пошатнулись, и он был раздавлен, но гордость это все, что у него еще было, за что он мог цепляться. А может Сугуру просто боялся быть не услышанным и не понятым, ведь у Сатору все хорошо, он совершенствует свою бесконечность и развивает новые техники. — Потому что ты оставил меня одного. Ты делаешь так, что мне приходится тебя ненавидеть. Призрак Годжо начал плыть, растворяться в дыму. Его кукольное лицо рассыпалось в жуткий оскал, совсем походивший на Гето, ублюдочная улыбка и совершенно стеклянный взгляд. Стоит прикоснуться и по телу расползутся паутинки трещин и Сатору разобьется на мириады осколков. Но этого не происходит, Годжо просто исчезает, оставляяя Сугуру одного с тишиной. И ведь Годжо даже не умер, он все еще где-то рядом и видятся они почти каждый день, вот только Гето из раза в раз оставался один.

***

Птица выбирается из яйца

Гето поглотил очередное проклятье. На вкус омерзительно. Руки слегка трясет. Сугуру не выдерживает, его тошнит прямо на асфальт. И ради кого? В ушах отдаются аплодисменты того самого несчастного дня. А перед глазами Годжо с трупом Рико на руках, вокруг которого собрались служители культа. Хлопают, ликуют, радуются, смеются. Разве было что-то смешное в смерти человека, у которого едва проступили мечты? Среди всеобщего торжества никто так и не заметил еще одной трагичной, безмолвной смерти. — Чертовы обезьяны. Сколько бы он не поглощал проклятья, а меньше их все не становится. Если проклятья порождение человеческих чувств, тогда почему ученики магического техникума в гонке под названием «шаманство» должны стелить путь к очищению своими трупами? Это все бесполезно, пока существует самый главный генератор проклятий — люди.

Яйцо — это мир.

Ему предстоит еще одна миссия: изгнать проклятый дух, что ответственен за таинственное исчезновение и странные случаи смерти в его родной деревне ХХ. Его шатает, но он встает и отправляется дальше. Гето уже ждут, жители направляют его в дом, где за решеткой сидят две напуганные, избитые девочки. Сугуру застывает. Ему вспоминается их с Годжо диалог. — Может нам стоит убить этих людей? — спросил Годжо с абсолютным безразличием. — Нет. В этом нет никакого смысла. — ответил Гето. — «Смысл». Это так важно? — Это очень важно, особенно для шамана. Гето говорил заученными фразами, он сам уже не верил в свои слова. Просто отчеканенная мораль для того, кто обязан защищать слабых. А Годжо был страшен и ужасно силен. Он бы убил тех людей, это не было пустым звуком, если бы только не нерешительность Гето и его несчастная вера в то, что сильнейшие должны защищать слабых. Никакой он не сильнейший и никто не заслуживал в той комнате быть спасенным. И если фантомный Годжо спросит его, почему Сугуру не может отпустить из головы то событие, Гето ответит: — Потому что ты двигаешься вперед, пока я стою на месте и внутренне разлагаюсь. Ты делаешь так, что мне приходится себя ненавидеть.

Кто хочет родиться, должен разрушить мир

Мир истошно вопил, реальность надломлена. Метаморфозы распустились бутонами по всему телу. Кокону пора треснуть. Чертовы обезьяны должны умереть, все до единого. Сугуру поворачивается к главе деревни, даже не смотрит. Улыбается своей притворной улыбкой, скрывает агрессию под выточенным ликом святого, а сам в лихорадочном безумии представляет за спиной у глупых обезьян свой фантомный оскал, надрывающий старую шею зубами и лезвием ножа. Жажда крови кипит во всем теле. Это благородный план. Он наконец понял как хочет прожить свою жизнь. Все это время Гето отвергал себя. И если на пути к цели ему придется убить даже собственных родителей, то он непременно это сделает. Он уже разрушил себя до самого основания чтобы возродится из пепла. До этого он вовсе не жил, так, существовал и делал только то, что требовали. Тогда это станет его первым истинным желанием, первой жертвой во имя благой, воистину праведной цели. Теперь путь, который он изберет для себя определит его настоящие чувства. Выпускает проклятья, все до одного. Смысл есть, он наконец появился, он понял, что за зловещее чувство начало зарождаться в нем. Гето отпускает себя, он больше не подражатель, он тот, кто ведет игру. Сугуру готов взять это бремя на себя, он не будет отвергать себя настоящего, без прикрас и этих пустых слов про долг и ответственность. Он разрушил свою святую веру собственными руками. Проклятья поедают людей заживо, пережевывают конечности еще кричащих жертв и громко хрустят костями, пока с острых зубов свисают чьи-то кишки. Услада для ушей и глаз. Сугуру наконец чувствует себя живым. И он не боится бросить вызов миру шаманов. Боится только тот, у кого нет согласия с самим собой. И пусть Годжо сто раз переломиться. Сугуру наконец обрел себя. Гето ненавидит обезьян. Это и есть его настоящие чувства.