Lily of the valley

Долина, в которой он живёт — красивейшее место на бренной земле, окрашенной человеческим грехом и невежеством — так говорят тётушки, каждый раз отговаривая мальчика от очередной авантюры — им хватило того, что непоседливый Ландыш однажды затерялся в тёмном лесу, переполненном разными тварями. Им хватило и краденной овцы, дрожащих пальцев их мальчика и его широкой улыбки — он был так рад взглянуть на людей, которые жили совсем рядом, и всё повторял и повторял, что не мог отвести взгляд от очаровательного, непорочного, пушистого создания. — Почему мама так и не возвращается? — тоскливо звучит его голос в вечерней тишине. — Она защищает тебя, не появляясь здесь, — Петуния нежно распутывает кучерявые локоны мальчишки, избавляясь от маленьких веточек в них, — Всех нас. — От Воландеморта, так? — заинтересованность проскальзывает в его голосе, утихая от того, как замерли чужие руки в его волосах. — О, прелестный, не называй имени этого существа, — вздыхает Петуния, тем самым завершая их разговор, не желая говорить о создании, который претил всему их существу. Искоренив смерть, изуродовав понятие жизни, переписав собственную, человеческую суть, он превратил себя в монстра, отвращение к которому — естественная реакция, единственный верный отклик; чудовище можно лишь уничтожить, но никак не проявить сочувствие. Ландыш лишь поджал губы, немного тревожась. А сможет ли мама избежать ярости этого создания? *** Побег — необдуманное, невероятно глупое решение, заставившие почувствовать себя живым, свободным, настоящим; конечно, его никогда не держали взаперти, но хотелось повидать мир, повстречать других дышащих творений земли, найти маму, обнять её, почувствовать цветочный аромат рыжих волос — Петуния любила рассказывать, как красивы они были. Побег — это скитания, ночлежка на оголённой земле под звёздами, дождь, умывающий лицо, игры с оленями, гонки с зайцами. И всё-таки, иногда ему становилось холодно, между пальцами застывала грязь, а волосы больше не были пуховыми — ведь он не взял с собой душистого мыла тётушек, ужасно об этом жалея. Побег — это новые знакомства. — Как, говоришь, тебя зовут? — спросил его рыжий мальчик, настолько рыжий — что и оттенок его лица был почти таким же, а забавные веснушки приковывали взгляд. — Ландыш! — упрямо повторил он, не понимая, что человеку не нравится. Его имя — красивое, звонкое, напоминающие о матери, говорящее чей он сын, — Что тебе не нравится? — Кто… кто в своём уме назовёт сына цветком?! — взмахнул руками мальчишка, чьё имя было неожиданно странным — Рон. Оно ничего ему не говорило — ни кто этот рыжий человек, ни кто его родители. Ну и чепуха! — А кто в своём уме назовёт сына королём? — нахмурился Ландыш, — ты что, принц какой? Рон лишь удивлённо посмотрел на него и захохотал, заставляя сжать губы. Ну и правда, люди такие… странные! *** Ландыш никогда раньше не видел так много рыжего — а в доме Рона, маленького короля, было слишком много рыжих людей! Мальчишка знакомил его со своими мамой и папой, а Ландыш осторожно уточнил — точно ли они не монархи, а получил лишь удивлённые взгляды и смех. Рыжие, почему-то, очень заразительно смеялись. И всё-таки, они были королевской семьёй! У них был большой, крепкий дом, смастерённый королём Артуром, украшенный его милой королевой с мягкими руками, наполненный наследниками; у них во владениях было целое поле, у них были куры и коровы, с которыми любил играть Ландыш. А ещё у них была принцесса, воздушная фея, заставляющая Ландыша судорожно вздыхать — каждый раз, как она шутила над ним, сердце бросалось в пляс, а его уши предательски краснели — проворные близнецы, рыцари без доспех, король и крестьянин, постоянно дёргали его за них! Болтливая королева говорила, что это не все её дети — старшие принцы отправились покорять мир, а почитаемый Персиваль помощник самого графа! Ландыш с упоением слушал её истории, представляя, как это делает его мама; королева ему полюбилась, а он полюбился им всем — они приютили его, дали ему пищу и пушистую постель, а он помогал им с хозяйством. *** Гермиона, дочь торговцев, казалась ему знакомой. — Ландыш, говоришь? — скептично переспросила девочка, разглядывая необычной красоты мальчишку, стараясь не задерживать взгляд на ярких зелёных глазах. — Оставь это, Гермиона! — вклинилась фея, прижимаясь к нему плечом, — Ландыш и Ландыш, что такого? — Да чушь, потому что! — девчонка нахмурилась, но через мгновение просияла, — Отныне будешь Гарри! И что-то отозвалось в нём. — А вот и нет, — упрямо огрызнулся он, сильнее распыляя забавную торговку. Маленький король ткнул ему куда-то под рёбрами, заставляя повелеваться воли его возлюбленной; Ландыш сразу заметил, как они смотрели друг на друга, как шептались за листвой деревьев и как трепетно дрожали их голоса при разговоре друг с другом. *** Маленький король и торговка показали ему город — сделанный из камня, величественный и могущественный, окружённый стеной, он казался крепостью — и натягивая капюшон сильнее, Гарри старался впитать в себя как можно больше деталей; он не замечал косых взглядов, скованных каким-то непонятным страхом, смешанным с осуждением, грязных улочек и противного запаха убитого зверья. Никто в городе его не знал, потому торговка, чем-то незнакомым родная ему Гермиона настаивала, чтобы он не снимал капюшон — он и послушался, хоть пальцы тряслись от желания стянуть прочь бесполезную тряпку, рассмеяться и вызвать непонимание на хмурых лицах проходящих мимо людей. Люди бывают такими невозможно странными! — Гарри, меня зовут Гарри, — с явной неохотой озвучил мальчик, смотря на грозного мужчину с вороньими глазами и орлиным носом. Торговка сказала ему ни с кем не говорить в этой лавке, уплыв искать что-то в другой конец таинственного магазинчика, а маленький король высмотрел что-то для феи, которая ждёт их дома. — И что же ты делаешь здесь, Гарри? — мальчику не понравился голос мужчины — неприятный, гнусавый, тягучий, с нотками едкого ехидства. — Жду, — коротко ответил Гарри, не желая больше продолжать говорить, впервые желая не открывать рот рядом с человеком. Спасла его родная Гермиона, налетевшая на него с Роном под руку, одним движением натягивая на него капюшон и вываливая из лавки — и это не помешало Гарри заметить опасный блеск в глазах сурового ворона. Торговка долго отчитывала его, а маленький король предпочёл молчать, не желая разозлить милую его душе прелестницу ещё сильнее. Так они и добрели до главной площади, не замечая, как людей и запахов становилось всё больше и больше — послышались разговоры, перетекающий в гул, а Гарри всё рассматривал и рассматривал висельницу, не понимая, что это такое. На помост вывели обессилевшую женщину, она рухнула и зашлась в кашле; Гарри слышал лишь её душераздирающие хрипы, когда крепкий мужчина зачитывал что-то со свитка. Женщину подняли, и в следующее мгновение она безжизненной куклой повисла на веревке. Чья-то жизнь оборвалась так легко. Послышался визгливый смех, и Гарри поднял голову, высматривая острую в линиях женщину, кудрявую и жестокую, а рядом, чудовищной тенью возвышался… возвышалось что-то, заставляющее Ландыша вздрогнуть. Красные глаза Воландеморта смотрели на него. — Почему… почему её повесили? — заплетающимся языком спросил Гарри, всё ещё смотря на незнакомого мужчину — тот больше не смотрел на него. — За общение с нечистыми, — дрогнул голос его родной-тёплой-уверенной Гермионы. — Нечистыми? — он судорожно вздохнул, стараясь дышать. — С тварями магическими и им подобными, — просипел Рон рядом. Ландыша впервые за его жизнь вывернуло наизнанку. Он долго блевал, придерживаемый Гермионой, её горячие руки поглаживали его по спине и бокам, она прижималась к нему и шептала что-то глупое; Рон помогал ему не захлебнуться, удерживая за голову и вливая в него воду. *** — Двигайся, прошу, — Гермиона помогала обессиленному пленнику подняться; их сразу же подхватил Рон, а сам Гарри шёл позади, охраняя и помогая им пробираться сквозь местный, переполненной злобой лес — здешние твари Ландыша обходили, брезгуя защитой, наложенной на него. Не так давно они начали совершать совершенно безумные вещи — воровать у графа, Воландеморта, пленников, которым были обеспечены публичные казни — под покровом ночи было легко напустить морока и разломать преграды, освобождая порой и совсем детей — Невилл, мученик, повидавший пытки на ужасающих допросах был одним из таких. Гарри и не заметил, как отстал. Он не слышал шуршания травы под ногами друзей, не слышал дыхания леса, его жизни — и всё остановилось, когда сзади начало приближаться чудовище — Ландыш сразу его почувствовал, рванув что есть мочи, но получивший лишь болезненный удар в висок. *** Мягкая перина и шёлковые простыни — не то, чего ожидал увидеть Ландыш, проснувшись в стану врага. И уж точно не ожидал увидеть красные глаза, наблюдающие за ним так пристально; чудовище стояло у длинной двери, совершенно загораживая выход. — Гарри, ты наконец то проснулся, — полился бархатный голос, такой сладкий, как утренняя роса или сделанный королевой с мягкими руками мёд; но внутри всё трепетало от отвращения, страха и любопытства. — Почему… почему я жив? — неуверенно спросил он, рассматривая лицо мужчины — оно было красиво, почти соблазнительно, а не так изуродовано, как он раньше предполагал. — А ты и не должен умирать, — ласково ответил монстр, — жертвы твоей матери было достаточно. Ландыш замер, его ресницы затрепетали, а из горла вырвался хрип. — Что? — Боюсь, Гарри, Лилия уже пятнадцать лет как мертва, — и тогда начался ад. Ландыш не помнил себя от горя, ярости и тоски — он громил комнату, разрывал шторы, простыни, подушки, разбил все стёкла — и оставил на монстре огромную, кровоточащую рану, блестевшую на руке. *** — Ну разве он не прелестен? — знакомая ласка послышалась с уст чудовища. Так называли его тётушки, нежно поглаживая его по спине и шее, целуя в щёки и похлопывая по коленкам. Воландеморт не имел права так называть его. И тем не менее, Ландыш молчал, позволяя ему. Позволяя ему делать из себя вычурную зверушку, которой можно было похвастаться. И вот он, разряженный в шелка, атлас, ленты и камни, сверкал рядом с графом — эта одежда не давала дышать, отличаясь от тканей, которыми он обворачивался в долине, различаясь от удобных поношенных туник в королевстве рыжих. — Ох, как же эти камни подчёркивают его глаза! — неприятный голос визгливой сирены Ландыш пропускал, сжимая губы. — Совсем как у мамаши, — насмешливым тоном протянул мужчина рядом, считающийся местным палачом. И горе наполнило Ландыша, а гнев наполнил его вены — в рукавах он припрятал нож, своровав его со стола. Он взмахнул, проделывая в ладони воина дыру. Крик окрасил скучный до этого приём. Ландыш мстительно прокрутил нож, пока одним движением его не откинули в сторону, заставляя болезненно приложиться затылком. Ландыш смотрел на истекавшего кровью палача, насыщаясь маленькой местью — он знал, какой рукой Антонин держал вилку, какой разворачивал свиток, он знал и лишил его возможности стоять рядом с Воландеморта — унижая и уничтожая его. А в глазах монстра виделось удивление и ликование. Отвратительное, липкое ликование. *** — Гарри — это же не настоящее имя, верно? — поинтересовался Воландеморт, заполняя какие-то документы. Он имел привычку держать Гарри рядом, особенно после того, как тот каждый раз калечил его людей. — Настоящее, — нахмурился мальчишка, — Это моё имя. Гарри любил это имя, но к Ландышу притронуться не даст — память о матери, умершей от рук Воландеморта была дорога. — Не данное тебе при рождении, — мужчина посмотрел на него, в который раз рассматривая зелёные глаза. — И по чьей вине? Воландеморт лишь рассмеялся: — Уж точно не по моей, Лилия могла успеть дать тебе имя. Ещё год после твоего рождения она была жива. Гарри стиснул зубы. — Гарри — имя, данное мне при взрослении, — продолжил он, — тебе этого хватит. — Полагаю, что-то связанное с лилиями? Гарри набросился на него во второй раз. *** — Ландыш, — Гарри вздрогнул, оборачиваясь. Воландеморт смотрел на него насмешливо, довольно, удовлетворённо. Гарри судорожно вздохнул, теряя воздух. — Как? — единственное, что он просипел, стараясь дышать. Он отвёл взгляд, разглядывая сад, наполненный белоснежными лилиями. Сплошная издёвка. — Ты рос в Долине, до которой я не мог добраться, — Воландеморт шагает ближе, хватая его за челюсть, заставляя посмотреть на себя, — Осталось лишь сопоставить факты. Ландыш всхлипнул. Болезненно сжимая зубы, он тихо ронял слёзы — монстр забрал у него всё. Даже имя, единственное напоминание о мнимом присутствии матери. То единственное, что он баюкал в собственном разуме перед сном на огромной, одинокой кровати. — Не плачь, — шепчет мужчина, стирая его слёзы, — слёзы совершенно тебе не к лицу, цветочек. Ландыш зарыдал.