Пасуй, альфа

      Переход в старшую школу у многих альф знаменуется высыпаниями на лице, пубертатом и разбитым в драке носом, но Тэхён уверен, что играет в эту жизнь иначе. В его руках козырные карты, и выигранный в неравной битве с богачами спортивный грант на обучение сопровождается зачислением в новое учебное заведение, переездом их семьи из Пусана в Сеул и стрельнувшим за каникулы прилично вверх ростом.       Сверстники завистливо комментируют: «Это невозможно», но на все «невозможно» Тэхён предпочитает одиноко выставленный в неприличном жесте средний палец и «Never say never» своего любимчика Джастина Бибера в наушниках.       «Невозможно» для него не существует.       Его последний день, как и все дни шестнадцать лет до этого, проходит на спортивной площадке возле уже оставшейся в прошлом средней школы. На улице вот-вот март. Документы направлены в канцелярию почтовой бандеролью, оставшийся до учёбы срок — неделя, весна созревает бутонами форзиции, родители упаковывают последние коробки, и отец, вероятно, — нет, Тэхён в этом уверен — прямо сейчас недовольно порыкивает на грузчика, козыряя своими правами и разъясняя ему положения Гражданского кодекса о договоре грузоперевозок. Старший альфа — юрист, что в переводе на человеческий язык — скука несусветная, но об этом Тэхён, к счастью или же к сохранению нервных клеток папы, предпочитает молчать.       — Пасуй, чë ты зажимаешься-то! — кричит Юнги в паре метров от него, когда Тэхён уходит от опекающего игрока, шагая назад и уводя мяч в сторону.       Тэхён — ребёнок диких улиц и тёмных переулков: прогуливаться по ним ночью опасно, однако бунтарский дух неизведанного тянет его тело за леску одиночества к выходу, подначивая раз за разом сбегать на рискованные прогулки и исчезать в чёрной глубине опасных поворотов. Он же — единственный ребёнок в семье, залюбленный нежными объятиями папы — у того профессия воспитателя: старший омега носит ласку, как застиранную одежду, — и оберегаемый защитой властного и бесстрашного отца: альфа учит его быть правым и уметь подтверждать свою правоту ссылками на закон.       А ещё ногами, руками и, что более важно для последних, кулаками, поэтому выбор Тэхёна в предпочтениях падает на бокс, тхэквондо, борьбу, дзюдо — всего понемногу, а иначе, по мнению отца, «как закреплять нормы закона, чтобы даже до тупых доходило?» Особенности воспитания, темперамента, характера, а к ним и единоборства в комплект к «1+0» — конструкт личности обрастает крепкой, плотной бронёй, и Тэхён в один момент понимает, что импульсивно, в силу заложенных в него на старте истин, обязанностей и традиций он превращается в игрока-одиночку.       А потому крики Юнги — его хёна и единственного имеющегося друга — на него не работают — Тэхён достигает трёхочковой линии, приседает, переводит баланс тела вперёд и, оттолкнувшись в прыжке, отправляет мяч в кольцо.       18:21.       Победа.       — Чертила, но хорош, — полуодобрительно стучат ему по плечу. «Полу» — потому что Юнги, как опытный наставник и капитан их команды, постоянно ворчит: «Баскет, чувак, это командная игра»; «одобрительно» — потому что Тэхён, по его скромному мнению, играет «ахуительно», и он не стесняется лишний раз ему об этом сказать. — Только прекращай этот одиночный пикет, а то в следующий раз я тебя отпинаю. Всех омег уже у меня отжал.       Юнги-хён кивает в сторону, и Тэхён спешит за его взглядом, обнаруживая неподалёку от них кучку своих ровесников. Взвизгивая синхронно, парни помладше строят им глазки, приветственно размахивая помпонами из целлофановых пакетов. Такая отдача — стандарт любой игры; «фанатские «трибуны» представляют из себя всего лишь металлические трубы прямиком под двумя кольцами, однако это не мешает молодёжи собираться по вечерам, наблюдая за ловкими движениями баскетболистов. Места не пустуют даже в дни повседневных тренировок, а когда удача подстраивает свой график под них, и у Юнги получается забиться с выпускниками на дружеский матч, — громкая ругань омег-младшеклассников едва не перерастает в кровавое месиво. Тэхён знает об этом не понаслышке — как-то раз приходилось наблюдать самому.       — Да забирай всех, мне не надо, — отсмеивается он, откручивая крышку бутылки. Прополоскав горло, сплëвывает воду вместе со слюной на асфальт.       — Ну ты и быдло, — чеканит усмешкой Юнги.       Он кривит лицо, выпячивая презрительно губу, и подшучивает:       — В столице только так не позорься, не хочу таскать тебе похлёбку в старости из-за того, что ни один омега не согласится с тобой жить.       — Мне это не интересно.       — Да-да, рассказывай.       Юнги отбирает у него бутылку и повторяет то же самое, что и Тэхён сам минутой ранее: вода сплёвывается Тэхёну на кроссовки, и он отскакивает в сторону, шутливо взбрыкивая голосом на тон выше:       — Эй! На тебя же смотрят, быдло! Я-то свалю, а ты останешься здесь главным казановой. Не позорься, — кривляя чужую реплику, он нагибается, чтобы стереть попавшую на обувь каплю, и продолжает: — Старичок, скоро я буду играть в национальной баскетбольной лиге, а может вообще заберусь на самую верхушку, и ты будешь продавать мои автографы, чтобы было, на что жить. Уважь меня, и я вспомню твои старания, сидя на золотом унитазе.       Это шутки, Тэхён не имеет в виду ничего серьëзного; их странная дружба с Юнги длится уже восемь лет, с тех самых пор, когда ещё более мизерный в размерах хён пнул его на детской площадке, отбирая машинку. Они начали с драки, и теперь, пережив и печальное и счастливое, Тэхён может с уверенностью сказать, что они «братья».       Ну или «братаны» — это наиболее частое обращение, слово-паразит на языке Юнги, особенно в моменты «предательства» Тэхёна — так он называет его «бесполезные свидания с омегами», — и часто звучит, как: «Эй, ты, шпала, братанов на омежек не меняют». Но Тэхёну шестнадцать — половое созревание бьёт в голову, возбуждение накатывает в самый неподходящий момент, и приходится сбивать его, представляя обвисшие лица старух, а значит, такие комментарии остаются там же, где и сам Юнги, — в далеке далёком, пока он, удаляясь в закат, идёт гулять с очередным женихом или дамой. Такая у них дружба.       — Все шмотки собрал? — снимая блокировку с телефона, уточняет Юнги. У него на заставке фото с прошлого дня рождения: на ней семнадцатилетний именинник в компании гостей, весь заляпанный в торте, в руках аккуратный букет из белых лилий, на лице персиковая неловкость, и Тэхён помнит её причину: омега из младшего класса, появившийся на пороге семьи Мин с цветами и предложением встречаться. Юнги тогда был в ауте, Тэхён — от смеха при смерти. Мальчик получил отказ. — И плакаты с Бибером со стены тоже снял?       — Надо было оставить парочку для тебя, чтобы не скучал, — Тэхён раскручивает на указательном пальце мяч, и знает, что этим привлекает к себе ещё больше внимания. Со стороны противоположного кольца слышится несдерживаемый, громкий восклик, и, поворачиваясь, он ловит на себе пристальный взгляд незнакомого парня. Долго не задерживается. Отворачиваясь и улыбаясь ветру-доносчику, что гонит к нему распускающийся фруктовый феромон, Тэхён продолжает разговор: — Сегодня запаковал диски, надеюсь, водила довезёт их целыми.       Но Юнги уже не рядом, он в конце баскетбольной площадки, выпроваживает с труб куриц-наседок, морщится и, обмахиваясь футболкой, разгоняет оседающий на одежде запах смородины. Подбираясь к нему ближе, становится заметно, как он недовольно скалит зубы в сторону растерянной компании, и, опустив корпус в низком поклоне, Тэхён просит освободить место, а после, дождавшись, когда болельщики разбредутся, стаскивает пропитанную потом форму и переодевается прямо на улице.       — Фу, ну и навоняли, — звучит приглушëнно: через купол из натягиваемой толстовки он едва различает произносимые Юнги слова. — Чахнешь над своими дисками, как над золотом.       — Они стоят состояние, там столько лимиток, что, если в один день я соберусь их продать и купить квартиру, мне хватит на первый взнос.       — Я всегда знал, что ты отстаёшь в развитии, но ты не перестаëшь мне об этом напоминать.       — Ага… Ну да.       Разговор не идёт, происходящее не больше, чем разогрев публики перед главным концертом, который ещё предстоит отыграть, и Тэхён мнётся, не решаясь на начальные ноты. Юнги предстаёт перед ним зрителем, которому, в силу особенностей, уготовано драматическое представление с полным погружением; загорающиеся фонари торопят язык распустить корни и выплюнуть чувство приближающегося прощания, но губы смыкаются намертво, не разрешая буквам жить.       Он будет скучать.       Молчание длится недолго. Юнги всегда, сколько они знакомы, берёт на себя управление их дружбой; хён, капитан уличной баскетбольной команды, опытный друг с мудрыми советами — его ролевым моделям нет конца. Тэхён считает его смелым; у Юнги в характере за спокойствием прячется сталь, в природном феромоне воск: обычно тщательно скрываемый, но пару раз всё-таки улавливаемый в тишине запахов, и потому ему не составляет труда справлять накренившийся корабль и держать штурвал. Прямо, как сейчас.       — Самолёт завтра?       — Да.       Тэхён отворачивается, рассматривая всё, что попадётся на глаза: свою спортивную сумку, жёлтое, искусственное солнце под фонарным куполом, зелёное футбольное поле и собственные ногти. Собираясь с мыслями, где-то внутри он понимает, что им с Юнги суждено сегодня попрощаться. Время пришло. Острая несправедливость разносится, как специи, по дыхательным путям, и вызывает зуд — появляется желание расчесать руки до крови. Юнги заслуживает спортивный грант больше, чем он сам, но инвесторы, отсмотрев несколько тысяч заявок, сделали выбор в пользу высокого роста, и впервые Тэхёну хочется рыкнуть на своё преимущество в метр восемьдесят девять сантиметров.       Обычно сдерживаемый феромон вспыхивает и усиливается из-за нахлынувших мыслей, спрятанные глубоко внутри переживания раскрываются во всю мощь, и Юнги сразу же замечает эту перемену. Тэхён не видит — чувствует, как широкая ладонь с длинными пальцами ложится на его плечо, и сильным рывком его тянут вперёд, заставляя повиноваться.       — Эй, — Юнги привлекает внимание. — Я знаю, о чём ты думаешь. Что не достоин этого гранта, и твоё место должен был занять я. — Он поворачивает голову — теперь Тэхён видит его расслабленное лицо и чёрные, обрамлённые огнём искусственного света глаза. — Это чушь. Если ты ещё загоняешься, то должен признать реальность: я люблю баскетбол, и, да, это я втянул тебя в него, но я не живу мячом и бросками, понимаешь? Я снимаю так напряжение и отвлекаю голову от дерьма, которое там скапливается. — Превращая вторую ладонь в ориентир с вытянутым указательным пальцем, он пару раз постукивает себя по виску. — Но я не горю баскетболом. Это не мой путь, и я не расстроен, что не выиграл грант. Я горжусь тобой, парень, я — только способный, когда ты — талантливый, так что не растрачивай свой потенциал на пиздострадания. Да? — Его уголки губ ползут вверх, образуя ехидную улыбку. — Переставай жевать сопли, дылда, мы же не парочка в отношениях, чтобы лить слёзы и сигать с многоэтажек. Ещё встретимся.       Тэхён молчит с несколько невозможно долгих, уставших от него секунд, взвешивает слова на правдивость и, затаив дыхание, осмеливается на вопрос:       — Правда?       Громкий и отчаянный вздох Юнги словно издевается над ним, выказывая, как его владелец устал общаться с глупым человеком.       — Чувак, самолёты ещё летают, мы типа на одном континенте, ты вкурсе?       Юнги мудрый. Между ними небольшая разница в возрасте, но подростковая жизнь измеряется днями, и такое различие в единицах, как два года, — овраг для шестнадцатилетнего Тэхёна. Он спортсмен, и этим, как любит подтрунивать над ним папа, вся его недальновидность объясняется.       — Пошли. — Юнги подхватывает сумку и начинает двигаться в сторону выхода со школьной площадки.       — Подожди! — Спохватившись, Тэхён сгребает вещи в руки. — Я попрощаюсь…       — Давай завязывай с этим потоком сентиментальности! — Обернувшись, Юнги смотрит на него возмущенно, прежде чем продолжить своё шустрое движение. Последние слова звучат уже тише, и Тэхён старательно подбирает их с асфальта. — У тебя скоро будут площадки побольше, чем эта.       — Это другое…       Обводя взглядом родные, залюбленные просторы, у него вновь сбивается дыхание. Солнечное сплетение сжимает всего его в кулак, выворачивая наизнанку; у глаз фрагментарная съëмка, проявляет перед Тэхёном воспоминания, и хочется обуздать их, перестать смотреть, но у камеры ностальгический эффект и блок на удаление.       В этом месте он стал тем, на кого тренера теперь — спустя долгий путь в почти десяток лет — вешают бирку «годен»; его начало было здесь. Первые пробежки, первое «неудовлетворительно» по физкультуре из-за антипатии к учителю, первая игра с Юнги: громкие крики после уроков, ворчливые причитания «Да кто так мяч держит? Представь, что это омежья задница, в конце концов!», и долгожданный трëхочковый. Здесь его первая победа, и ещё сотни последующих.       Сердце играется с асфиксией, он делает глубокий вдох, но и это не спасает.       Ради будущего приходится прощаться.       Руки крепко держат мяч — не в стиле забавных подростковых советов — никаких задниц, они держат его, как оружие, и Тэхён собирается атаковать корзину.       — Ну ты идëшь там? — кричит Юнги, уходя уже далеко вперёд, но Тэхён не слушает.       Перекидывая сумку ремнём через плечо, находясь в месте своей силы перед переездом наедине, он рывком двигается вперёд, ведением мяча огибает площадку и останавливается на трёхочковой линии.       Это его последний раз.       На площадке, что он большую часть своих лет называл вторым домом.       И этот бросок приобретает значимость.       Ускоряя бег, сердце барабанит по рёбрам, так, что восходящей волной удары доходят до ушей; ладони потеют, и Тэхён вытирает их об мягкую ткань толстовки, собираясь с мыслями.       Пора.       В голове аукцион, лот уже выставлен: если мяч попадёт в кольцо, всё в новой школе сложится, как ему нужно; промажет — будут трудности. Торги с самим собой громко скандируют лозунги, что это по-детски и не в стиле крутых альф, но возрастная отметка достигла периода взросления и первых неудач, а значит, когда, как не сейчас, творить историю молодости, чтобы потом было, над чем смеяться? Нужно действовать. В этой игре он делает собственную ставку, доверяя удачу единственному броску.       Тело расслабляется, ступни чуть врозь, взгляд вперёд — цель прямо перед ним, и Тэхён намерен довести дело до конца. Глубоко вдыхая и направляя запястье вверх, он завершает атаку. Мяч, задевая край кольца, взбрыкивает вверх, но, сдавшись, ныряет прямо внутрь. Попадание.       Аукцион заканчивается, удача ныряет обратно в карман, и цена у выставленного — золотая середина. Подбирая своё оружие с асфальта, улыбка появляется на лице, конкурируя с фонарным светом, — Тэхён делает вывод, что в школе всё обязательно получится, но с небольшими недочëтами. Не страшно. Последний раз окинув спортивную площадку тёплым взглядом, он нагоняет Юнги и, обнимая его за плечи, открыто смеется.       Пусть по-детски.       Громко — не под стать крутым альфам.       Зато будет, что вспомнить.       Рассматривая родной город, Тэхён понимает, что теперь по-настоящему готов. Школа остаётся далеко позади, часы бегут к вечеру, и даже улица преображается, надевая тёмное пальто. Они идут через парк, шаги осторожные, медленные, но даже те не защищают от подкрадывающегося момента: через два поворота, на развилке, разделяющей их с Юнги дома, неизбежно придётся прощаться.       Тэхён этого не хочет, не сейчас и не так. Он поворачивает голову на Юнги, наблюдая за умиротворённым выражением на его лице, — друг любит ночь в тишине городских пустынь, а в остывающем асфальте и неспешных перешëптываниях ветра находит покой. Дома он — старший сын и брат, единственный мужчина и вожак; со смертью отца всё изменилось, в один из зимних дней три года назад роль главы семьи Мин перешла ему по праву наследования, поэтому Юнги такой: коллективный в игре, но предпочитающий молчание разговорам. Его поддержки в столице будет очень не хватать.       — Останешься у меня с ночёвкой? Закажем лапшу и посмотрим каратэ-пацана.       — Мы смотрели его раз шесть. — Юнги вздёргивает бровь вверх и уточняет: — Последний был на Соллаль.       — Там играет Джеки Чан? — пытается в переговоры Тэхён.       — Он нравится только тебе. — В переговоры у Юнги получается куда лучше. — Предложи что-то поинтереснее.       — Я попрошу добавить в чачжамён больше соуса?       Он делает последнюю попытку, надеясь избежать сильных финансовых потерь: деньги ещё пригодятся ему в школе, но Юнги идёт наперекор всем его планам, задирая ценник:       — И тансуюк.       Каратэ-пацан сейчас или карманные расходы потом. Чëрт, придётся тратиться. Тэхён вынужденно капитулирует:       — И тансуюк.       А ещё он впечатлён: на этот раз Юнги торгуется, как в последний. От этой мысли губы изгибаются, и улыбка, преображаясь, виснет на крюках внутренней грусти. Они с Юнги видятся и правда в последн…       «Нет!» — исправляет он сам себя, — «Не последний. Крайний. Мы видимся крайний раз и обязательно встретимся ещё».       — Так останешься?       — Тэхён… — Напускной вздох и деловитый тон сваливаются на уши. Юнги пинает носком кроссовка лежащий на земле камень и поворачивается. — Мой лучший друг бросает меня гнить в этой дыре, чтобы стать крутым баскетболистом, и ты думаешь, что я не провожу его в аэропорт? За кого ты меня принимаешь?       — Я уже крутой, — приходится напомнить. Сверху без единой толики недовольства добавить: — хоть и чертила.       Юнги останавливается, из-за чего вместе с ним затормозить приходится и Тэхёну, хмыкает, и совершенно неожиданно, не сдерживаясь, отвешивает ему смачный подзатыльник. Как ни в чём не бывало восстанавливает шаг и удаляется, оставляя позади себя лениво брошенные слова:       — Не задирай нос, чертила, ты знаешь, о чём я.       Хватает секунды, чтобы опомниться.       Ещё одной, чтобы догнать его, и двух, чтобы, задыхаясь от наглости, вскрикнуть:       — Это не заслужено! Ты же сам так сказал, я просто повторил!       — Это воспитательный процесс. Не строй из себя невесть что в новой школе: столичные не оценят.       Природный феромон Юнги — воск, во внутренний стержень вплетена интуиция, и Тэхёну не раз приходилось наблюдать, как пророчества хёна сбывались. Советы всегда к месту, важны и имеют вес, он больше их не выбрасывает — бережно собирает во внутреннюю копилку и использует по надобности.       — Я понял тебя, хён. Буду осторожнее. — Ощущения заботы и важности бодрят, а понимание, что ещё не время расставаться, превращает буквы в благодарность и спускает их с языка. — Спасибо за то, что останешься и проводишь меня.       Юнги позволяет нагнать себя, сбавляет шаг, равняясь — насколько ему позволяет рост — плечами, снова смотрит: долго, пристально, важно, и чужие глаза показывают Тэхену правду больше слов — чёрные бенгальские огни горят гордостью.       — Переживай по мере поступления проблем, а сейчас чего мучаться? Ничего ещё не произошло. Тебя взяли в спортивную школу, обучение там стоит бешеных денег, твоих карманных пожитков не хватит. Учись, старайся, а остальное сложится. Эй! — Широкая ладонь встряхивает Тэхёна за толстовку. Голос твёрже почвы под ногами. — Всё будет хорошо. Ты мне веришь?       Только с выдохом приходит понимание: он не дышал. Новое предсказание успокаивает душу, глоток воздуха возвращает силы, слова — уверенность в себе.       — Верю.       Юнги кивает, ускоряя шаг; развилка, разделяющая их дома, далеко позади; сворачивая к многоэтажному зданию, он вдруг нарушает тишину:       — Давай, пошевеливайся. От еды я не отказываюсь.       И Тэхён на это громко смеётся.       Уже находясь в комнате, Юнги вытаскивает из рюкзака большой ежедневник в чёрной кожаной обложке с наклейками рок-групп — в нём он пишет свои песни, никогда не показывает, что именно, тщательно скрывает каждую строчку, грозясь оторвать Тэхёну руки, если он посягнет на его собственность, но сегодня что-то меняется: если раньше вещь всегда пряталась и её даже не доставали, теперь её крепко сжимают пальцами и что-то в ней ищут, пролистывая страницы. Останавливаясь на первой пустой, почти в середине блокнота, Юнги уверенно кивает:       — Ставь автографы.       — Что? — Непонимание растерянно слетает с языка, и брови почти самовольно изгибаются, взлетая вверх, — Тэхёну с трудом удаётся осознать сказанное.       — Я забочусь о своём будущем заранее. Ставь свои каракули, и побольше.       И теперь для шуток отбой, недетское время — Юнги протягивает ему шариковую ручку, он серьёзен и не думает отступать, не двигается, настойчиво дожидаясь, когда его задание примут к исполнению.       — Сколько? — В руках ежедневник мягче, чем казалось, — вещь распахивает свою душу, приглашая его заглянуть внутрь, но её владелец чертит границы, не пуская дальше, и Тэхёну впервые так сильно хочется их нарушить. Заглянуть за белоснежные листы, увидеть больше, чем пустоту: буквы, ноты, нелюдимую музыку.       — Двести.       — Сколько?! — Взгляд с блокнота скользит выше, глаза расширяются. — Зачем тебе столько?!       Скрестив руки на груди, Юнги задумывается, рассчитывает себе что-то в уме, кивает, видимо, соглашаясь со своим альтер-эго-бухгалтером, и выдаёт:       — Предположим, ты станешь звездой спорта, тогда я…       — В смысле «предположим»?! — Тэхёна такой расклад не устраивает, в его предпочтениях либо всё, либо не за чем и пробовать. — Я стану!       — Да-да, когда станешь и бла-бла-бла, ты понял, короче, — исправляется Юнги, цокая, и цокот этот выходит из него в параллель закатившимся глазам. Хамство — так кажется. — Я выберу пик твоей славы и начну впаривать эти закорючки по сто сорок пять тысяч вон, продам все двести, тогда у меня будет около… — Он замолкает, доставая мобильный из кармана, чтобы сверить свои математические подсчёты с калькулятором. — Почти тридцать миллионов. — Лёгкая и непринуждённая заинтересованность на лице превращается азарт. Прикусывая нижнюю губу в своей неизменной привычке, Юнги возвращает внимание сначала на блокнот, потом на самого Тэхёна. — Ставь свои автографы. Двести ставь. Быстро.       — Может, хотя бы сначала закажем еду?       Попытка отвлечь внимание не срабатывает.       — Я закажу сам, ты не отвлекайся.       Тэхёна хватают под локоть и тащат к дивану. Отчаянный вздох не имеет веса — приходиться выполнять просьбу; рука выводит длинную подпись, и он проклятиями посыпает собственную голову — зачем он сказал глупость про автограф, и кто тянул его за язык? Еда приезжает раньше, чем Тэхён заканчивает, но Юнги не отступает — он выкладывает еду на тарелки, приговаривая: «Давай, ускоряйся, еда сама себя не съест».       Чуть позже, когда они уплетают еду под аккомпанемент «Каратэ-пацана», Тэхён, нехотя, но в то же время с кричащим порывом внутри, признаётся:       — Я буду скучать по нашим ночёвкам.       Цепляя тансуюк палочками, Юнги отправляет в рот еду и, толком её не прожевав, бубнит с набитым ртом.       — Не переживай, малой. — Он сглатывает, откладывая приборы, и вытирает рот салфеткой. — Будем видеться, я к тебе, ты ко мне — как-нибудь прорвёмся. Ты, главное, не забывай, кто тебя играть учил, когда крутые дядьки будут просить у тебя автографы.       Тэхён хмурит брови, высказывая своё честное мнение:       — После тебя у меня травма на автографы.       А еще он невольно вспоминает и то, как Юнги, обнаружив его, засевшего в засаду за металлической трубой и шпионевшего за чужой игрой, с лёгкостью распознал на ещё детском лице пробуждающийся восторг — тогда Юнги забросил двухочковый, и одноклассники одобрительно закричали, мягко ударяя его по плечам. Помнит, как долго смотрел за гуляющим из рук в руки мячом; помнит, как тот, громко шлепая, ударялся об асфальт и летел в корзину; помнит, как думал, что хочет так же; помнит и бережно хранит в коридорах памяти драгоценное воспоминание того, как Юнги подсел к нему после игры и мягко, словно боясь спугнуть, предложил: «пойдёшь с нами?».       Тэхён помнит многое: свои первые чувства на школьной баскетбольной площадке, первую жёлтую карточку, первую дисквалификацию и первые грозовые тучи в чёрных глазах Юнги, — первые соревнования они проиграли.       «Хороший друг тот, кто делает твою жизнь лучше» — звучит из динамиков ноутбука цитата из «Каратэ-пацана», обрастает правдой, накладывая поверх кадры из прошлого, и внутри становится тепло: с поддержкой такого человека рядом Тэхён готов свернуть горы.       — Наша дружба не закончится здесь. — Он протягивает мизинец вперёд, намереваясь закрепить клятву. — Давай поклянемся дружить вечно!       Хмыкая, Юнги шутливо качает головой из стороны в сторону, подтягивая свою ладонь навстречу.       — Тэхён, ты такой сентиментальный. — Пальцы переплетаются, создавая крепкие, нерушимые узы.       — Я клянусь, и ты поклянись!       Он знает, что клятвы на мизинцах — не оружие для взрослых альф, таким не козыряют в свои шестнадцать, но дружба создаёт особенный, трепетный фундамент, когда Юнги перестаёт улыбаться, пряча веселье в глазах, и серьёзно произносит:       — Клянусь.       Они зарекаются приходить на помощь всегда, сколько солнце встаёт по утрам и ночь зажигает на небе звёзды. За одним фильмом следует другой — уже из любимых ужасов Юнги, и он отыгрывается над Тэхёном, запугивая и подшучивая, а после, вместе насмотревшись комедийных шоу, повернувшись спинами к друг другу, они засыпают.       Утром на столе ждёт завтрак, вскоре — аэропорт, прощание и перелёт — впереди тяжёлый день с предстоящими переменами. И всё кажется другим: еда из доставки вкуснее, погода приятнее, неудобный кухонный стул становится мягким, пуховым матрасом. Чувствительность крадётся позади, шаг за шагом загоняя в западню грусти, но Тэхён не подпускает её близко. Укладывая оставшиеся вещи в сумку, он забрасывает ноутбук в рюкзак и уже двигается к выходу, как на глаза попадаются измерительные отметки, украшающие дверной косяк. Память дорисовывает к цифрам картины.       106,6 — ему четыре, папа измеряет его перед походом в садик.       110,8 — день аттракционов, еда на вынос и новая игрушка, выигранная отцом в ТИРе.       124,7 — ему шесть, он первый раз ставит отметку самостоятельно; помнит об этом очень хорошо — в тот день он пошёл в первый класс, и неровная черта, прорисованная красным маркером, стала опознавательным штрихом для нового периода жизни.       153 — первый скачок роста для него двенадцатилетнего; отец обнимает за плечи, нахваливая какой он стал взрослый.       — Тэхён, такси ждёт! — Голос отца доносится с лестничной клетки приглушённо: входная дверь распахнута, подъездное эхо пробирается в уши, но внимание рассеянно проходит мимо выхода. Тэхён находит в рюкзаке маркер и, выпрямляясь, замирает у косяка, добавляя новую отметку.       189 — последняя черта в этой комнате, квартире и городе.       Он ставит её уверенно — вырисовывает ровную линию, завершая своеобразную систему измерения, что вёл годами. Внизу уже ждут новые жильцы — договор продажи квартиры подписан, и остаётся только прощаться. Покидая пределы спальни, пока ноги несут его к выходу, Тэхён предвкушает изменения, чувствует их так ярко, словно Юнги позаботился о нём, передавая ему осколок интуиции.       В аэропорт едут молча, разделяя одни наушники на двоих. Песенный репертуар меняется по очереди, на замену Тейлор Свифт приходит Мэрилин Мэнсон, и «Sweet Dreams» музыкальной змеёю заползает в уши. Медленно. Тягуче. Шипит с самых низов барабанных перепонок. Хриплый голос успокаивает — любимая музыка Юнги именно такая: в ней присутствует разность, но связующим звеном всегда выступает медленный темп и размеренное звучание.       Регистрация на рейс позади, впереди начало посадки, и Тэхён поворачивается к Юнги, заключая друга в крепкие объятия.       — Ну... давай, хён... — Он впервые за долгое время не может произнести его имя вслух. — Не скучай здесь без меня. И приезжай, как будет возможность.       — Не переживай, мелкий, я здесь справлюсь. — Юнги похлопывает его по спине и выдерживает голосом равновесие. — Все омеги теперь мои, мы расходимся на взаимовыгодных условиях.       Получается только улыбаться. Будущее неизвестно; как бы непрерывно сердце в груди ни стремилось к слезам, Тэхён изо всех сил старательно сохраняет хладнокровие — близкие будут рядом, а дружба выдержит расстояние, — с этими мыслями он делает тяжёлый вдох и отстраняется.       — Скоро увидимся, — он стойко справляется со словами; пережёвывает каждый слог и выдаёт ровные звуки. — Не прощаемся.       — Приезжай в гости, — улыбается отец и Юнги дарит ему ответную улыбку.       — Обязательно приеду.       В последний раз притягивая Юнги к себе, Тэхён крепко сжимает чужие рёбра, выслушивает недовольное кряхтение, прежде чем отстраниться и, размахивая на прощание ладонью, покидает зону ожидания. Уже в самолёте, включая в Spotify Джастина Бибера, он несётся навстречу новой жизни. Взлёт проходит под полюбившийся голос кумира, он заполняет каждую клетку организма, распространяет свою музыку, выбивая внутри:

When you close your eyes, tell me, what are you dreamin'?

      Тэхён мечтает стать знаменитым и посвятить баскетболу всю свою жизнь. А ещё у него на все «никогда» одна песня из плейлиста и упёртость вместо крови, так что превратить мечту в исполненную цель не составит для него никакого труда.