Till You Tell Me to Leave

Комаэде Нагито очень хочется остаться: настолько сильно, что это желание отдавалось болезненным покалыванием под ребрами и почему-то в желудке. Особенно ярко это ощущалось именно в такие непритязательные, обыденные моменты: чем дольше он вглядывался в расслабленное лицо спящего рядом Хаджиме, тем сильнее сложное чувство сдавливало кости. Скупое утреннее солнце вырисовывает ровные контуры его лица, золотит растрепанные по подушке волосы и короткие ресницы. Нагито бережно, практически невесомо запускает руку в темные короткие пряди, пока его щеки сводит несколько болезненная улыбка. Даже рука эта — бесценный подарок от Хинаты, которого такой кусок дерьма, каким Нагито был все это время, совершенно не заслуживает. Одно существование Хаджиме в его жизни само по себе огромнейшая Удача, которой он не заслуживает. Которой никогда не сможет заслужить. Но как же сильно хотелось остаться. И ведь Нагито никто не гонит — просто установившиеся между ними отношения было слишком уж трудно охарактеризовать. Хаджиме был рядом с момента пробуждения от программы Нового Мира; Хаджиме считай что жил с ним вместе в больничной палате (в которой Нагито пришлось задержатся на весьма внушительный срок, стоит сказать); Хаджиме не спал ночами из-за его руки, не смотря на то что Комаэда пытался отказаться от протеза, но во время всех подобных разговоров Хината говорил с ним настолько серьезно и непреклонно, что не было ни малейшего шанса выйти победителем из подобной схватки опровержений. Да и, должно быть, так активно отказываясь, выглядел он до жути неблагодарным типом. Хаджиме даже следил за его лечением от всей той коллекции смертельных заболеваний, с наличием которой сам Комаэда смирился еще до всего этого, упорно отказываясь смириться с тем, что со всем этим он, фактически, не жилец. В конце концов, именно Хаджиме стал его надеждой и смыслом к существованию. Хината по непонятным причинам всегда был рядом, крепко, но аккуратно и бережно держа его руку в своей. Комаэда изо всех сил старался быть полезным, но спустя какое-то время Хаджиме настоял на том, чтобы он оставался дома. «Твое здоровье» — сказал он тогда Нагито — «Все еще оставляет желать лучшего. Ты все еще можешь помогать мне с бумагами, если хочешь, но не думаю, что тебе стоит заниматься чем-то слишком тяжелым прямо сейчас. Так что как на счет немного посидеть дома?» Не смотря на обманчиво-мягкий тон голоса Комаэда уже понимал факт того, что решение, кажется, принято, да и то, с какой интонацией Хината произносил слово «дом» решило вопрос. Он говорил это так, словно у них есть что-то общее, будто даже семейное. Домом оказалась небольшая квартира из уцелевшего района, щедро дарованная Фондом Хинате за все труды. В общем-то «дома» Хаджиме почти не бывал, особенно первые месяцев шесть. «Извини» — говорил он тогда — «Сам понимаешь, работа ждать не будет. Хочешь постараюсь выбить окно на эти выходные, чтоб мы могли провести их вместе?» Комаэда в таких случаях обычно смеялся, говоря о том, что в первую очередь Хаджиме стоит выспаться, а уже потом думать о других. Не стоит так беспокоиться о мусоре, Хината-кун. (последнего, впрочем, Нагито никогда не произносил вслух, прекрасно представляя себе то серьезное выражение лица, с которым обычно поправлял его друг (?), совершенно не желая добавлять ему еще больше головной боли, чем уже успел самим своим существованием.) После подобных реплик слышался только тяжелый вздох со стороны собеседника и усталое «Надеюсь, Наэги меня поймет.» на том конце вновь работающего (пусть и с переменным успехом) телефона. Нагито оставалось только злиться на себя за то, что он снова все-таки его расстраивает и доставляет проблемы. Хаджиме и правда сделал для него слишком много. А за все хорошее обязательно придется заплатить, а если вдруг что-то случится, (а случится обязательно), то он точно-точно никогда не сможет жить с осознанием того, что за его удачу пострадал Хината. Этого понимания будет слишком много, учитывая все произошедшее ранее. Так что рано или поздно Комаэде придется уйти: он никогда в жизни не посмеет выразить хоть какое-то недовольство такой судьбой до конца жизни, с благодарностью вспоминая каждую секунду проведенного вместе времени. Но прямо сейчас, когда он вот так смотрит на лицо самого родного человека, когда может спокойно к нему прикоснуться или заговорить, когда этот человек смотрит на него без отвращения во взгляде, доверяет ему и заботится (и пусть даже Нагито и правда совсем не понимает чужих эмоций, принимая жалость, вину и суррогат любви к другому человеку вкупе с собственной удобностью за некое подобие хотя бы привязанности) — так сильно хочется остаться. Остаться, пока сам Хаджиме его не прогонит. (А это обязательно случится: рано или поздно ему надоест терпеть Комаэду, все-таки он и без этого сделал гораздо больше, чем такой человек заслуживает.) Наверное, это делает Нагито еще хуже: но если Хината видит хоть какую-то выгоду пусть даже только от его тела, то почему бы не воспользоваться этим? Парень тяжело вздыхает, аккуратно встает с кровати и относительно тихо (несколько новых синяков, поставленных об дверной косяк из-за вечной неуклюжести) бредет на кухню. Все в квартире буквально кричит о том, насколько же хорошим и внимательным человеком был Хаджиме Хината: минимум травмоопасных предметов («Бесполезно, Хината-кун, хоть я и очень ценю твои старания, но, зная мою удачу, пораниться я везде смогу. Не стоит так волноваться, жить в любом случае буду.») и обширные запасы лекарств и пластырей. Иногда казалось, будто он вынес из больницы Фонда как минимум половину и так не слишком-то обширного инвентаря, так что Нагито, пусть и не особо веря в успех лекарств, не смел пропустить ни одной капельницы или таблетки из всего того, что они с Микан ему назначили. А кроме того Хината (не смотря на свое очевидное волнение и чуть подрагивающие уже после всех медицинских процедур теплые руки) ставил всякий очередной катетер с такой аккуратностью, что Комаэда будто бы расплывался под внимательным взглядом родных глаз. Он даже где-то умудрился найти (ну или же уломал Соду сделать из всякого хлама) электрический чайник: обычные у Нагито всегда сгорали, как бы внимательно он за ними не следил. Когда Хаджиме принес этот самый чайник была уже глубокая ночь, но его уставшее лицо лучилось настолько счастливой и будто бы гордой улыбкой, что Нагито не смог злиться на чужой сбитый график сна. «Вот» — до нелепого довольно сказал он тогда, протягивая несчастный предмет кухонной утвари прямо с порога — «Теперь ты точно не сможешь пораниться.» И правда, о чайники Нагито больше никогда не ранился. Может быть все дело в том, что абсолютно все в его жизни исправляет само присутствие Хинаты? Даже всю его плохую удачу Хаджиме аннулировал, просто находясь рядом: наверное, именно поэтому рядом с ним так хотелось остаться? — Утра. — раздалось со стороны двери. Все-таки разбудил, вот черт. Комаэда радостно кивнул в ответ, подавляя желание беспричинно повиснуть на чужой шее, положив голову на сильное плечо и полной грудью вдохнув запах его волос. (Когда ему придется уйти, сонный Хаджиме в домашней одежде останется лишь воспоминанием, болезненно греющим сердце). Сам же Хината тем временем подошел к аптечке, аккуратно доставая нужные таблетки: некоторые из них надо будет выпить прямо сейчас, какие-то чуть позже, когда он сумеет запихнуть в Нагито хоть какую-то еду. Уютную тишину на кухне нарушало только шуршание упаковок и резкий хруст отрезаемых на две части таблеток — и Хината не хочет сдержать улыбки про мысли о том, что все, кажется, становится лучше. Комаэде больше не нужны капельницы, буквально вчера последний использованный катетер был успешно изъят, а сам парень словно даже стал поживее на вид. — Не мерзни. — он бесшумно подходит к стоящему на небольшом балконе Нагито, кладя свою теплую ладонь тому на спину. Какое-то время они оба стоят в ненапряженной утренней тишине, прерываемой только звуками оживающего города. Первые рассветные лучи еще совсем бережно рассекают серую летнюю темноту, где-то вдалеке уже перекрикиваются играющие дети, а та безродная дворняжка, которую Нагито совершенно случайно начал подкармливать некоторое время назад, опасаясь все-таки забрать на совсем, лениво перебирала лапами где-то внизу улицы. Комаэда странно смотрит в гетерохромные глаза, не сдерживая тяжелого вздоха. — Знаешь, Хаджиме — он наконец-то решается сказать. Пусть даже он рассмеется в лицо, не поняв настоящего смысла этих слов. — Мне бы так хотелось остаться. Хината будто бы теряется, нервно закусывает щеку с внутренней стороны, задумчиво прикрывая глаза. Никто не любит тяжелых разговоров, правда? — Я, кажется, предлагал чтоб ты какое-то время оставался у меня и… — на этих словах сердце Комаэды ощутимо упало куда-то вниз, прямиком к чужим ногам, как вдруг привычная смуглая ладонь тепло накрыла его собственную, едва ли не до боли сжав бледные пальцы — Останься навсегда?