what used to be mine

Подтянув ноги на кресло, Луи прижал колени к груди. Мир отвечал безмолвием, если не считать ровного звука его дыхания, вдоха и выдоха. Все это время он неотрывно смотрел на дом — дом на холме — который даже с закрытыми глазами так ясно мог представить в своей голове. Как выглядит фойе и как ощущается ковер под его босыми ногами, какие картины на стенах. Поднявшись по лестнице этого призрачного дома, он найдет комнату справа и свернётся в клубочек на кровати, как раньше — на левой стороне. Закрыв глаза, он услышит его голос. Это мой дом, но ты — мой дом. Луи ненавидит водить машину. Он никогда не был хорош в этом: постоянно нервничал при мысли о том, что что-то пойдет не так и случится катастрофа. Во время вождения он всегда слишком крепко сжимает пальцами руль, а ногами вдавливает педали не в состоянии сосредоточиться ни на чем, кроме жужжания двигателя и дороги перед ним. Быть внимательным — это правильно. Даже сейчас он слышит его голос в своей голове. Но ты же знаешь, я с радостью отвезу тебя, куда ты захочешь. Просто скажи мне об этом. Четыре часа утра. Томлинсон за рулем. Говорить больше нечего. Скорее всего это глупо, что ему требуется такое количество времени, чтобы понять, куда он направляется. Маршрут настолько прочно укоренился в его голове, что он без сомнений мог бы повторить его во сне. Ты разговариваешь во сне, ты знал об этом? Луи сжимает руки, сердце бешено колотится где-то высоко в горле. Когда он видит вдали знакомые очертания дома, то останавливает машину. Подъехав ближе, он может выдать себя. Кто-то может быть дома. Он может быть дома, каким бы маловероятным это ни казалось. По слухам, его не было дома уже несколько месяцев. Он, безусловно, в курсе всех событий. Подтянув ноги на кресло, Луи прижал колени к груди. Мир отвечал безмолвием, если не считать ровного звука его дыхания, вдоха и выдоха. Все это время он неотрывно смотрел на дом — дом на холме — который даже с закрытыми глазами так ясно мог представить в своей голове. Как выглядит фойе и как ощущается ковер под его босыми ногами, какие картины на стенах. Поднявшись по лестнице этого призрачного дома, он найдет комнату справа и свернётся в клубочек на кровати, как раньше — на левой стороне. Закрыв глаза, он услышит его голос. Это мой дом, но ты — мой дом. Из всего, по чему скучает Луи — а это целый список, — больше всего он скучает по его голосу. Он никогда не слышал такой прекрасный голос. Глубокий и медленный, нежный, словно патока. Он помнит глубокое и хриплое бормотание по утрам, восторженные возгласы в течение дня, сладкие шелковистые глупости по ночам. То, как обдуманно он произносит имя Луи, так нежно и с любовью. Все эти разные версии одного и того же прекрасного голоса, которые слышал только Луи. Он все это помнит. Пять минут шестого. Томлинсон сидит, прижав колени к груди, и вспоминает о том, что когда-то он принадлежал ему. Когда-то он был его.

***

В Чаттануге красивее всего осенью, но и в июне здесь тоже невероятно. Наспех упакованные сумка и рюкзак выскальзывают из рук Луи, когда вся его многочисленная семья с радостью встречает его по приезде домой. Он проводит выходные, играя в переодевания с малышами, впитывая все самые горячие сплетни о начальной школе и выпекая печенье со своей мамой. Она не спрашивает его, в чем дело. Она не спрашивает его о нём. Луи не нужно ничего объяснять — она просто смотрит на его темные круги под глазами и поджатые губы и все понимает. Все выходные Томлинсон механически повторяет одинаковые движения: улыбается, болтает, смеётся, делает вид, что наслаждается жизнью, однако его сердце болит, как физическая рана — треснувшая и кровоточащая. Он не плачет, по крайней мере, не в присутствии других. Луи ждёт ночи, ложится на левую сторону своей слишком маленькой детской кровати, после чего сворачивается в клубок. Ему больше всего на свете хочется быть маленьким, снова стать ребенком — беззаботным и наивным, совершенно не обращающим внимание на ноющую боль в груди: разбитое сердце, осколки которого уже не собрать. Только тогда он позволяет себе заплакать. Прерывистые беззвучные рыдания вырываются из его горла: рваные и грубые. Его подушка впитывает каждую слезу, заглушает каждый хриплый крик и удерживает каждый дюйм его беспорядочной боли в темноте. Воскресным утром, когда Луи особенно сильно чувствует желание разрушить себя ещё больше, он прижимает телефон к уху и воспроизводит сохраненные голосовые сообщения, позволяя его голосу проникнуть в ноющие конечности парня и залатать порезы и синяки. Голосовые сообщения похожи на капсулы времени. Слушая их, ты словно путешествуешь, охватывая воспоминания и обрывки прошлой жизни. Томлинсон лежит в темноте, зажмурив глаза, прижимая телефон к уху и слушая дюжину голосовых сообщений, фрагменты историй, которые может понять только он. Их помнит только он. Истории, в которых у Луи было то, что раньше принадлежало ему. Там, где он когда-то был любим им.

+

Это уродливая футболка. Слишком длинная и тонкая. По крайней мере, для него. Она доходит до колен, а тонкая ткань зудит и раздражает кожу. Серый оттенок, с рисунком, который давно выцвел от слишком большого количества стирок только подчеркивает все недостатки. Она неудобная и некрасивая, и Луи ее жутко ненавидит. Но он обязательно надевает ее каждую ночь. Это привычка, от которой он не может избавиться. Он надевает ее и ложится в свою кровать с левой стороны, теряя чувство приземленности, которое возникает, когда кто-то лежит рядом с тобой. Теплое тело, прижатое к спине, и ровное дыхание на затылке. Луи думает, что худшее — это спать одному, когда ты знаешь, каково это — спать в обнимку, пока твои ноги переплетаются с ногами другого человека, а звуки ударов сердца отдаются эхом в небольшом пространстве между телами. Когда воздух становится общим, а любовь горит в каждой точке соприкосновения и в каждом промежутке между ними. Это жестоко — знать и потерять это. Это жестоко — уметь помнить. Он смотрит на себя в зеркало, скользит глазами по изгибу скул, носа, губ, тонкой шеи и по ямочкам на ключицах. Он смотрит на уродливую футболку, немного сползающую с его плеча и спускающуюся до середины бедер. Он смотрит и вспоминает. То, что раньше принадлежало ему. Когда он был его.

+

Это похоже на удар в грудь каждый раз, когда Луи проезжает мимо кафе, где он встретил его, после чего их жизнь навсегда изменилась. Иногда он думает о том, что стоит зайти — войти внутрь и просто посмотреть меню. Он думает о том, чтобы заказать сэндвич из курицы, салат и сесть за столик в самом углу. Он думает об этом, но никогда не следует своим мыслям. Потому что если он просто сделает это. Если войдет внутрь и пробежится глазами по меню, уже зная, что закажет сэндвич из курицы и салат, а после сядет за столик в самом углу, оплатив счет, то вспомнит то, чего ему так не хватает. Он вспомнит, что за этим столиком больше не сидит высокий, красивый парень, который спросил бы его, был ли он здесь раньше. Луи вспомнит, что его кеды сегодня недостаточно чистые, пока будет есть свой обед, сопровождаемый тишиной и отсутствием ослепительной улыбки, которая заставляла его сердце трепетать, а щеки розоветь. Вспомнит кончики пальцев, которые больше не коснутся его. В ту роковую встречу, когда ему вручали телефон, он изо всех сил пытался вспомнить свой собственный номер, который вбивал под контактом. Нет, он никогда не сможет вернуться сюда. Все, что он будет делать — это помнить. То, что раньше принадлежало ему. Когда он был его.

+

Куда бы Луи ни пошел, он везде видит его. В зеркале, когда чистит зубы. На кухне, в постели, во сне. Он слышит его в своей голове, шепчущего на ухо или подпевающего радио. Он все время чувствует его призрачные прикосновения к плечам, запястьям и талии. Пальцы, касающиеся его тела. Губы, осторожно скользящие по шее, перемещаясь все выше и касаясь висков. Куда бы он ни пошел, он во всем видит его. Переезд в Атланту должен ему помочь. Он никогда раньше не был в Атланте, не говоря уже о нем. Это был новый город, где улицы не были запятнаны воспоминаниями, а он не ощущался в каждой детали. Но даже в Атланте Луи не убежать. Он полагает, что в этом и заключается суть знаменитых бывших. Ощущение, что его фотографии расклеены повсюду, его голос звучит на всех радиостанциях, а его имя произносят незнакомые люди по всему городу. Куда бы Луи ни пошел, он уже там. Куда бы Луи ни пошел, он найдет его. Напоминая о том, что раньше было его. Напоминая ему о том времени, когда он принадлежал ему.

+

Вторник. Девять вечера. Три стука в дверь, громких и торопливых. Луи открывает дверь и резко замирает. Он разглядывает высокого парня: темные кудри, большие и полные надежды зеленые глаза с темными кругами под ними. Его собственное сердце замирает в груди. Он смотрит, смотрит и вспоминает. Он. Гарри. — Луи, — на одном дыхании произносит парень. Обдуманно, как всегда, но также с болью и мольбой. Его голос грубый и полный тоски. Луи закрывает глаза. Он не может дышать. Все, что он может сделать – это вспомнить. Он помнит два года, шесть месяцев и три недели. Так долго они были вместе. Он помнит пять месяцев, две недели и четыре дня. Так долго они были в разлуке. Ему требуется минута, чтобы понять, что он плачет. Маленькие безмолвные слезы, стекающие по его щекам, а затем по шее. — Мне очень жаль, — шепчет Гарри. — Малыш, мне так жаль. Он говорит, а Луи слушает. Слушает и плачет, как и Гарри, который сжимает его пальцы, как будто хочет сплести их воедино и никогда не отпускать Луи. Томлинсон начинает плакать сильнее. — Я люблю тебя, — шепчет Гарри позже, когда Луи приглашает его войти. — Если ты хочешь, чтобы я ушел, я сделаю это, но, пожалуйста, я хочу чтобы ты знал. Я люблю тебя и это никогда не изменится. Все, чего я хочу, — это продолжать любить тебя так долго, как смогу. Навсегда, если ты позволишь мне. Но на самом деле я буду продолжать любить тебя, даже если ты запретишь мне это делать. Потому что я этого хочу. Потому что я хочу тебя, и я всегда буду хотеть только тебя. Луи не может дышать. — Я отменю свой тур, — бормочет он. — Я возьму пятилетний перерыв и никогда больше не покину тебя. Я сделаю тебя своим главным приоритетом, потому что именно им ты являешься для меня. Важнее, чем песни, музыка, концерты и все остальное. — Я не хочу, чтобы ты что-то отменял, — отвечает Луи, качая головой. Это было последнее, чего он хотел. Гарри это заслужил. Он заслужил каждую унцию успеха, достигнутую им за последний год с момента выпуска своего первого альбома. — Ты заслуживаешь того, чтобы все твои мечты сбылись. — Моя самая важная мечта — это ты, — шепчет Стайлс, обхватывая ладонями заплаканное лицо. — Позволь мне доказать тебе это, — добавляет он, умоляя. На секунду Луи задумывается о том, должен ли он сказать «нет». Гарри разбил ему сердце, он и до этого нарушал обещания, и вот он дает очередное. Как банально. Он видит, что Гарри этого хочет. Он видит по его глазам, как сильно тот скучает по нему. Как сильно Гарри любит его. И Луи любит его. Он любит его последние пять месяцев, две недели и два дня. Он любил его, когда скучал по нему. Боже, как же он скучал по нему. По нему и его дому на холме. Он скучал по нему в Чаттануге. Он скучал по нему, пока носил его уродливую серую футболку. Он скучал по нему, когда проходил мимо их кафе и скучал по нему в Атланте. Он скучал по нему каждый день и каждую ночь когда они были не вместе. В конце концов, есть только один ответ. Он поднимает руки и прижимает их к большим рукам Гарри, наклоняя голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Хорошо.

+

Он возвращается домой.