Искусство

Екатеринбург был поклонником прекрасного. Само по себе прекрасное — это искусство. Искусство бывает разным — от росписи тарелок до картин Да Винчи, от восхитительно приготовленного блюда лучшего ресторана страны до мрачноватого пения в церквях. Естественно, в церквях он не бывал. Хотя, в былые времена приходилось, но когда он понял, что толку от молитв никакого, прекратил. Для него искусство — Челябинск. Он поклонник его улыбки, его глубоких чёрных глаз, в принципе всего Юры. Всего-всего. Он в восторге от рассечёной брови. Иногда может подолгу смотреть на искусанные ногти, на бледные пальцы. Синяки под глазами Татищева — отдельная тема. Они не уходят, не светлеют ни на тон, часто даже темнеют, хотя куда уж больше. Костя любит целовать их. Хоть Юра и отдёргивается, краснеет и легонько бьёт Уралова по макушке, но тот всё равно упрямо продолжает целовать это место — щека и почти нижнее веко, где можно почувствовать кость. Искусство — это зачастую то, что можно потрогать и восхититься. И Екатеринбург трогает. Доводит пальцами до исступления, наслаждаясь видом закатанных глаз, алеющих скул и закушенной нижней губы. Челябинск стонет. Из-за курения его голос хриплый и резкий, но стоны у него чудесные. Когда Уралов задевает простату внутри, Юра издаёт весьма громкое: — Тц..А-ах! — И на середине аханья он замирает, а затем протягивает эту последнюю «а». Исскуство — это бывает и то, что можно слушать. И Екатеринбург слушает. Мало кто знает, но Челябинск очень красиво поёт. И даже умеет неплохо играть на гитаре. Поэтому холодными вечерами, сидя на диване у батареи, Юра играет. А Костя слушает и его сердце стучит бешено, так же громко, как Татищев ударяет по струнам, переходя с громкой ноты на мягкий перебор. И тихо, даже смущённо поёт что-то на английском, но Уралов не разбирает текста. Он лишь слушает волшебный Юрин голос и приятную мелодию. Исскуство — это также что-то хрупкое и нежное как цветок. Исскуство берегут годами и передают поколениями. И Екатеринбург бережёт. Но бережёт по особенному, и думает об этом даже когда с силой втрахивает Челябинск в кровать, ведь тот захотел видите-ли «пожестче». Костя чувствует под рукой, как судорожно бьётся пульс Татищева. Он вжимает его в матрас, беспорядочно быстро двигаясь, немного давит на горло, а Челябинск хватается за его руку, вскрикивает и кайфует. Когда Юра болеет, Уралов накрывает его одеялом, заваривает сладкий чай и кормит мёдом с ложечки, зная, как Татищев его любит. И мёд, и Костю. Екатеринбург был поклонником Челябинска.