Никогда не говори: "Прощай!"

Викторианский Лондон… Это вечно хмурое небо, то закрытое свинцово-серыми тучами, то задыхающееся от смога огромного количества вздымающихся заводских труб и бороздящих его просторы дирижаблей. Многоярусные дома, нижние этажи которых утопают в плотном, стелющемся и, казалось, никогда не исчезающем тумане, ритмичные железные удары, шипение пара, механические безлошадные кэбы… Как же я соскучилась по всему этому индустриальному великолепию. Меня не было несколько лет, а город почти не изменился, только странно затих, замер, как муха, застывшая в янтаре. Я помню здесь каждую дорогу, каждый поворот и переулок. Вон та, прямая, словно стрела, освещенная множеством газовых фонарей, ведет на шумную, многолюдную, никогда не затихающую пристань — обитель исполинских пароходов и разного рода уличного сброда: воров, попрошаек, бродяг. Я иду знакомым маршрутом, по пути неловко уворачиваясь от движущейся мне навстречу пары из весьма фривольно одетых дам: в корсетах и каркасных юбках, почти не прикрытых тканью и прекрасно демонстрирующих стройные ноги в чулках с подвязками. Странно, обычно здесь более многолюдно. Шлю им воздушный поцелуй и сворачиваю налево. Да, так и есть, мой любимый бар остался на прежнем месте. И даже интерьер не поменялся с годами: все также преобладает теплый коричневый цвет, полумрак освещен желто-оранжевыми лампами накаливания и чем-то напоминает хмурое грязное-серое небо Лондона, по стенам в произвольном порядке раскиданы черно-белые фотографии, чертежи, старые карты, с углов разместились уютные кожаные диваны и длинный ряд стульев около барной стойки. И даже бармен все тот же. — Джек, — машу ему рукой и, подходя, усаживаюсь на свободный стул, — а ты совсем не изменился. — А ты стала взрослее, как и мечтала. Только выглядишь очень уставшей. — Это все работа… Налей мне виски, теперь уже можно. Мужчина ловко открывает бутылку, наливает в низкий широкий бокал золотистый напиток, кидает лед и ставит передо мной. Я задумчиво верчу его в руках. Когда-то мне очень хотелось сидеть вот так, погруженной в свои мысли, смакуя дорогой алкоголь. Хотелось быстрее повзрослеть. — Сколько меня не было? — Десять лет, на десять чертовых лет ты просто вычеркнула нас из своей жизни. — Прости, — это единственное, на что хватает моего хваленого красноречия, — Здесь стало так пусто. — Мы устали ждать. Город постепенно вымирает. Я делаю глоток, в попытке собраться с мыслями. По горлу словно проносится огненный смерч, а на глазах выступают слезы. Никогда не умела пить. — Я пришла попрощаться, теперь уже, наверно, навсегда. — Знаю, — он все также немногословен, как и раньше. — Я пыталась, Джек, правда пыталась, но время неумолимо. Я больше ничего не могу создать, мои воспоминая день ото дня становятся все более тусклыми, выцветают, что те старые карты на стенах, я разбита, раздавлена действительностью и, кажется, навсегда разучилась мечтать. Той меня больше нет. Я снова поднимаю бокал и осушаю его до дна, громко хлопаю стеклом по барной стойке, уставленной различными механизмами, чтобы хоть как-то разрушить звенящую тишину. — Что будет дальше? Он исчезнет? Ты исчезнешь? Мужчина пожимает плечами. — Не знаю. Возможно, он окончательно опустеет, будет постепенно разрушаться, но продолжит ждать тебя, сопротивляясь изо всех сил. Все-таки детские мечты и желания — самый крепкий фундамент! И когда ты закончишь свои дела на другой стороне, когда снова сможешь верить и найдешь время для мечты — вернешься… Я тоже буду ждать. Резкий звонок выбивает нас обоих из колеи, меня словно утягивает в водоворот, бар плывет у меня перед глазами смазанным желто-коричневым пятном. Из последних сил я хватаю Джека за руку, сжимая ее до боли, не желая отпускать. — Прощай, — повторяю снова в звенящую пустоту и уже на грани сознания слышу в ответ: — Никогда не говори: «Прощай!»

***

Утро начинается для меня с оглушительного звона будильника на телефоне, вставать совсем не хочется, и я снова закрываю глаза, в попытке поспать хотя бы еще несколько минут. Кажется, мне снилось что-то важное, что-то до боли родное, но… Повторный сигнал заставляет вскочить со смятой постели и грязно выругаться, ударившись мизинцем о прикроватную тумбочку. В отвратительном настроении я иду на кухню и ставлю вариться кофе. Когда-нибудь, лет через сорок, я пошлю к черту работу, оставлю за бортом своей жизни абсолютно чужих мне людей, продам все, что буду иметь и непременно куплю себе дирижабль (именно дирижабль), чтобы отправиться на нем в кругосветное путешествие по миру! Хорошо бы еще, какому-нибудь другому, а то этот мне уже порядком надоел.