Fireflies

Ночью темно и тихо, а этот невыносимо жаркий конец весны ещё и до жути душный. Часы тикают-тикают-тикают, на мозг этим давя неимоверно сильно. На столе стоит кружка с недопитым чаем, валяется пачка сигарет и лежит книга, на место последней прочитанной страницы которой заботливо вложена закладка с розовым единорогом (подарок от бывшего). По полу разбросаны осколки стакана. На табуретке, согнувшись в три погибели, сидит Достоевский и, потирая виски, пытается разобраться хоть в одном аспекте своей нынешней жизни. Пару минут бедный вышеупомянутый стакан попал под его горячую, напыщенную после нервного срыва, руку, а он, между прочим, в этой квартире был чуть ли не единственным. Теперь за новым придётся лезть в старый разваливающийся шкаф, в котором, как говорила хозяйка жилья, находятся некоторые предметы первой необходимости и немного посуды. Из-за слабости от недосыпа руки начинают заметно дрожать, стоит только перестать за что-то держаться, но Достоевского это не волнует. Сейчас его волнует лишь один треклятый театрал-старшекурсник, который обещал ему придти около часа ночи и опаздывает уже на сорок семь минут. И семнадцать секунд. Достоевский сам не понял, как докатился до того, чтобы высчитывать время настолько точно. Впрочем, театрал опаздывал на абсолютно каждую из их многочисленных встреч, и эта, разумеется, исключением не стала. Но это его обыкновение всё равно каждый раз заставляет Фёдора терзаться в мучительном ожидании. Стук в окно. Достоевский дёргается и от неожиданности падает с табурета, чудом не приземлившись прямиком на осколки. — Э-эй! Ты от моей ослепительной красоты упал? Так ведь ещё даже на меня не посмотрел! Явился — не запылился. Знакомьтесь — Осаму Дазай, ходячий клоун, без пяти минут актёр и тот самый «треклятый театрал-старшекурсник». — О Боже. Достоевский встаёт с пола, потирая ушибленное колено. Подходит к окну и рывком открывает его. Театрал буквально вваливается в квартиру, чудом вовремя ухватившись за оконную раму и волей Бога не рухнув на пол. Фёдор ничего не говорит про способ проникновения на его территорию, так как уже не видит в этом смысла. Сколько ни упрекай этого Дазая, он всё равно пойдёт напролом против тебя. В данном случае — выбирая окно вместо двери как способ вторжения в чужую квартиру. — Ну как ты тут? Не скучал тут без меня эти три дня? И чего это у тебя на полу стакан разбитый, не поранился? О, это что, «Книжный вор»? Я его ещё лет в 15 прочитал... И вот теперь он говорит-говорит-говорит. Только пришёл, а уже болтает без умолку. Осаму всегда такой, особенно в социуме или с непривычки, — старается заполнить давящую по его мнению тишину своими россказнями и наигранно-восторженными воплями. Рядом с Достоевским такая манера речи для Дазая скорее просто способ подстраховки. Фёдор не знает, почему он всё ещё так разговаривает, но по-настоящему возникать не собирается. Пожалуется малость, и перестанет. О, он поднял табуретку. И на том спасибо. — В этой квартире мы не приветствуем настолько громкого и быстрого повествования, забыл? Достоевский жалуется каждый раз, однако оба знают, что на самом деле ему нет дела и с какой-то стороны даже прельщает эта самая манера Дазая говорить. Сам же Фёдор медлителен до ужаса, но всегда ненавидел ему подобных людей в своём окружении. Хотя, кажется, в своём окружении он ненавидел и ненавидит почти всех, включая даже себя самого. Он как-то думал о том, что могло быть, если бы Осаму был не настолько умелым притворщиком, но закончил свои размышления на том, что это был бы уже не Осаму. Или Осаму, но не тот, которого он знает. Не тот Осаму, который его заинтересовал. — Сейчас почти два часа ночи, я буквально кубарем влетел к тебе через окно, на твоё имущество заглядываюсь так, будто хочу что-нибудь спиздить, а тебя волнует только то, что я слишком много говорю? Чувак, серьёзно? Достоевский своими тонкими руками, в старой, выцветшей, с въевшимися пятнами тёмно-серой водолазке, разводит, и думает, правильно, что не верит, ведь его волнует отнюдь не это. Ну, быть может, не только это. Он лишь вновь поражается тому, как умело они вдвоём из раза в раз разыгрывают эту клоунаду с недопониманием, даже будучи наедине, на самом деле прекрасно зная друг друга больше, чем хотелось бы. На этот очевидно риторический вопрос он так и не отвечает. Дазай садится прямо на пол, чуть поодаль от осколков, спиной опираясь на холодильник, поправляет воротник своей гавайской рубашки, и жестом манит Достоевского к себе. Тот убирает прядь волос за ухо, зябко дёргает плечами и садится рядом с театралом. Следующие минут пять парни проводят в молчании, поневоле соприкасаясь плечами, слушая лишь дыхание друг друга и надоедливое тиканье часов. Осаму набирает какой-то очевидно бессмысленный текст на телефоне, который достал из кармана чёрных джинсов, попутно потягиваясь за той самой пачкой сигарет, а Фёдор грызёт ногти, теребит пояс своих широких бежевых шорт, и думает о том, что уже давно пора отключить или вообще выбросить к чёрту эти дурацкие часы. Дазай достаёт из пачки сигарету, смотря на увлечённого Достоевского. Кажется, во время растерзания собственной ногтевой пластины его вообще ничто не волнует. Осаму поджигает сигарету своей зажигалкой, которую достал из того же кармана, и решается прервать Фёдора слабым ударом по пальцам, от неожиданности которого рука оного отлетает вниз, и останавливающий её падение Дазай ещё несколько секунд в открытую на неё пялится. — Долго ещё ты будешь этим заниматься? — спрашивает старшекурсник, всё ещё держа Фёдора за запястье и глядя на обгрызенные пальцы. — Долго, — раздражённо отвечает Фёдор, но руку не вырывает. — Зря, — говорит Дазай, отпуская мечтательный вздох с напускным сожалением. — Я бы тебе такой маник замутил... — говорит, переводя взгляд на собственные накрашенные чёрным лаком ногти с вмешенными блёстками. Зачем он вообще приходит? Осаму не знает. А Фёдор и подавно понятия не имеет, почему всё ещё впускает надоедливого актёра в свою квартиру. В своей голове он пытается оправдать это тем, что Дазай достанет его бесконечными стуками в окно, а после доёбами в университете, но все эти перспективы мгновенно рушатся, ведь при первом раскладе событий соседи прогонят незваного гостя, а второго в принципе быть не может из-за того, что Фёдор ходит на пары раз пять за весь семестр, и то, прячась в самых укромных уголках аудиторий, а в ближайшие недели две идти на учёбу уж точно не собирается. Приходится лишь принять горькую правду о том, что Фёдору Достоевскому просто нравится проводить время с Осаму Дазаем и отрицать это сейчас, увы, уже бесполезно. Они замолкают снова. Выждав около минуты, Фёдор, слегка пошатываясь, встаёт с пола, и тянет за собой Осаму, который вцепился в его запястье. Театрал и сам без промедления встаёт, небрежно кладёт свой телефон на кухонный стол, тушит сигарету и бросает её в отдалённое мусорное ведро в углу кухни, и, попадая прямо в цель, ликует. Кидает взгляд на тёмные шторы, казалось бы, отвлекается, однако, всё так же не выпускает многострадального запястья Достоевского из своей ладони. Вышеупомянутый большим фанатом тактильного контакта не является, но, что удивительно, вырваться даже не пытается. Фёдор в очередной раз для себя отмечает, что отвязаться от Осаму будет сложно. Где-то на периферии сознания мелькает: «А надо ли вообще?». Вздыхает, дёргает Дазая за собой и ведёт по мрачному коридору в пространство остальной квартиры. Их короткий путь преодолевается за жалкий десяток секунд, который мог и сократиться в двое, если бы Осаму не так сильно тянул Фёдора назад, и вот они уже стоят у входа в спальню в весьма нестандартном положении. Недовольный, ссутулившийся Достоевский и вцепившийся в его запястье теперь уже обеими руками Дазай. — Так далеко мы ещё не заходили, — заигрывающим тоном начинает театрал, подмигивая. — Я тебе сейчас врежу, — шипит Достоевский. — Да молчу я, молчу, — с усмешкой поглаживая руку Фёдора, бормочет Осаму. Они проходят чуть далее внутрь комнаты и Дазай наконец выпускает из своей мёртвой хватки руку Достоевского, потому что нашёл чуть более интересное занятие. — О-о-о, так ты играешь? — изумляется Осаму, с восхищением рассматривая чёрную лакированную виолончель в открытом чехле. Фёдор кивает, — А чего не на балалайке? — Ещё раз так стереотипно пошутишь и я тебе этой виолончелью по голове тресну. Даже инструмент не жаль будет. Дазай смеётся. — Чего ты вообще хочешь? — неожиданно и в лоб спрашивает Достоевский, потому что в самом деле не может понять. На удивление, он всегда понимает людей, их чувства и их желания, но Осаму, по всей видимости, даже здесь — грёбаное исключение из правил. — А сыграй мне, — просит Дазай, ехидно растягивая губы в ухмылке, вдыхает свежий, из-за открытого окна, воздух, и глядит будто в пустоту. — Я не играл на людях лет с пятнадцати, — говорит Фёдор, закатывая глаза, но всё же смиряется со своей участью и достаёт массивную виолончель вместе со смычком из чехла, — Что мне тебе сыграть? — Что угодно, — выдыхает Осаму и идёт вслед за Достоевским, — На твоё усмотрение. Фёдор хмыкает, но ничего не говорит. Только лишь садится на деревянный стул со спинкой, устраивая виолончель между своих острых колен. Смычок пока что просто скользит по воздуху, не задевая самих струн, потому что Фёдор вспоминает то, что хотел бы сыграть. Нот у него сейчас под рукой нет, но он и без них всё отлично помнит. Смычок резко ложится на струны и виолончель издаёт привычный скрежещущий вой. Начинающаяся мелодия до ужаса знакома Дазаю и поднимает спокойствие из глубины его души, несмотря на резкость, которая за несколько мгновений сменяется расслабленным умиротворением. Смычок плавно скользит по струнам, Фёдор ежесекундно меняет положение пальцев на грифе, а игра уже не кажется такой резкой. Осаму, как бы в прострации наблюдая за процессом, больше слушая, чем смотря, вдруг приподнимает голову и видит меланхоличного Достоевского с прикрытыми глазами и лёгкой улыбкой на устах. Дазай думает, мол, по нему даже видно, насколько сильное удовольствие и удовлетворение он получает от всего процесса игры, на удивление даже в присутствии постороннего человека. Осаму будучи ребёнком тоже играл, только на фортепиано. И вплоть до окончания музыкальной школы не мог позволить себе играть с таким же почти что безразличным спокойствием, даже если приходилось играть лишь перед одним человеком вроде романтического партнёра, для друга, а уж тем более родственников. А как только обучение было завершено, Дазай напрочь забыл о том, как, что и зачем вообще играть, потому что самому ему это не сдалось. Его всегда тянуло во что-то более ощутимое, вроде театра и актёрской игры, когда почти не приходится сидеть на месте и он может выплеснуть всю свою природную активность и энергию на столь благое дело. Просто так играть у него никогда не получалось с должной концентрацией, а если ещё и учитывать, что желанием самого Осаму это не было, ситуация казалась ещё более пропащей. А вот Фёдор играл хорошо. Красиво, стабильно, даже без нот перед глазами, так сказать в самое сердце. Ничто не вызывало подозрения, в отличие от бывалой игры Дазая, по которому с самого начала обучения в музыкальной школе было понятно, как сильно ему не хочется играть и насколько он делает это через силу. Тем временем Достоевский закончил своё исполнение и, видимо, малость притомился, судя по выражению лица, выдающему неприкрытую усталость. Дазай встрепенулся: — Это просто восхитительно! Прости, уж не думал, что студент-программист может заниматься чем-то настолько утончённым и творческим. Я всецело в восторге от твоей игры, это было правда чудесно! Что-то настолько душевное редко доводится увидеть, — на удивление, актёр говорит абсолютно искренне, без всякой фальши, что редко встретишь в его репертуаре в целом. Его лицо действительно выражает восхищение, его глаза буквально светятся. Фёдор от лёгкого смущения опускает глаза в пол на некоторое время, а затем, вновь так же меланхолично улыбаясь, говорит тихое «Спасибо». На самом деле, комплимент Дазая показался виолончелисту чуть ли не самым искренним за всю его так называемую «музыкальную карьеру». Достоевский стремительно отставляет виолончель в сторону, так как от довольно длительного отсутствия практики устал даже от такого небольшого «приватного концерта» и думает, что нужно играть больше — Дазаю нравится. Он поднимает голову и сталкивается взглядом с любопытным взглядом Осаму. У того в голове явно созрела какая-то мысль или предложение. Подтверждение своей теории Фёдор находит в последующих словах гостя: — А пойдём погуляем? — предлагает он, наклоняя голову вбок, и пристально смотря на Фёдора. — Ебанулся? — скептически выдаёт Достоевский, мотивированный своим вечным желанием сидеть дома и выходить только ради скупки чая или редкого посещения учёбы. — Ну, чего сразу ебанулся-то... Свежим воздухом подышим, вон жара какая... На набережную сходим, прикольно же, — возвращаясь в нормальное положение, продолжает Дазай, — Соглашайся! А то как душнила. На Достоевском подобные методы воздействия не работали, но и ему всё же стало интересно, чем там хочет заняться Осаму. Поэтому, чуть подумав, он встаёт со стула и жестом зазывает актёра за собой: — Только выходить будем через нормальную дверь. Дазай аж подскочил: — Да без проблем, погнали уже!

***

— Surrounded and! Up against a wall! I'll shred them all! And go with you! — умиротворённый, энергичный словно рок-звезда на сцене под прожекторами, в свете фонарей Осаму во всю глотку орёт незатейливую, весёлую песенку, пытаясь убежать от Фёдора, который уже тысячный раз проклял себя же за согласие на идею о прогулке. — Лучше бы спать легли, ей-богу... — лепечет Достоевский, наблюдая за Дазаем. Но всё же посмеивается. — Да куда ты несёшься, идиот! — выкрикивает, уже готовый бежать вслед за виновником торжества, который куда-то свернул и, кажется, уже слинял по-тихому. Мразота, помнит же, что русский совсем город не знает. Фёдор бежит. Запыхавшийся наконец добегает до ближайшего поворота, и— — Бу! — Ах ты скотина! — дёрнувшийся от испуга Достоевский кидается на театрала с кулаками, хлипкими правда, поэтому отбиться от него Осаму ничего не стоит. — Э-э, аккуратно! Сам себе сейчас что-нибудь сломаешь и— А! Фёдору всё же удаётся уловить момент невнимательности оппонента и повалить его на землю. Только вот, вместо того, чтобы упасть одному, Дазай потянул его за собой. И они покатились вдвоём, на ходу пытаясь отбиться или встать. — Отпусти, мудила! — Это ты меня уронил, еблан! Сам отпуска-а-ай! Вдруг они остановились. Кажется, конечная... — Ух ты, а вот и набережная! — пытаясь одновременно встать и поднять Достоевского за собой, Осаму смотрит на водоём и диву даётся, — Искупаемся? — наконец подняв, подмигивает. — Чё? Чтобы я, да с тобой, после того как мы пять метров прокатились по грязной земле? Да ни в жиз— Договорить ему, естественно, никто не даёт. «Надеюсь, ты умеешь плавать» — на мгновение проскальзывает в голове Дазая, и он, смеясь своим самым по-злойдейски-мстительным в репертуаре смехом, тянет Фёдора за собой и вновь роняет, но теперь уже в воду. — Осаму, угашенный ты об дерево! — орёт уж до нитки вымокший Достоевский, протирая глаза, которые застила водная пелена, — Когда-нибудь я убью тебя! — Когда-нибудь... — мечтательно тянет Осаму, натыкаясь на осуждающий, и даже немного испуганный взгляд Фёдора, до которого дошло, что сейчас он случайно выдал очередной повод для шутки. — Да ну тебя, Господи... — Достоевский отворачивается лицом от Дазая, и, не успев даже выдохнуть, получает в лицо брызгами, уже во второй раз погружаясь под воду не по своей воле. Осаму, судя по его телодвижениям, вновь вспоминает какую-то песню и танцует в такт биту в своей голове. Хотя, со стороны больше кажется, что он проводит какой-то зловещий ритуал, танцует на костях, так сказать. А ещё он поёт, но полностью погружённый под воду Достоевский не может услышать ни слова, потому что его уши так же успешно ушли под воду. — Стопэ! Куда это мы! — орёт Фёдору Дазай, понимая, что дело зашло слишком далеко и если он сейчас не выловит этого горе-утопленника (которым вообще-то должен был стать он!), то станет виновным в убийстве человека. Успешно вытянув Достоевского с глубины, Дазай выводит его на мелководье и даёт отдышаться, придерживая за спину. Фёдор постепенно затихает. И вдруг, выпрямившись, всем телом сталкивает Осаму вдаль, чтобы тот вновь утянул его за собой. — Это запрещённый манёвр, вообще-то! — смеясь во весь голос, вопит Дазай, пытаясь выплыть, чтобы не нырнуть как Фёдор несколько минут назад. Бинты на его руках каким-то чудом не разматываются. — Кто сказал? — злодейски улыбаясь, задаёт риторический вопрос вышеупомянутый, следуя за Осаму. Ожиданий Дазая насчёт умения плавать Достоевский не оправдывает, а посему, из-за своих весьма не впечатляющих навыков, он соскальзывает и случайно ныряет в «объятия» старшекурсника. — Балдеем! — весело выдаёт Осаму, выплыв на берег к Фёдору, и расположившись прямо на земле, — Давно я так не веселился, ты как? — Нормально, — смотря далеко за горизонт, отвечает Фёдор, малость придурковато улыбаясь. От внезапно накатившей усталости его голова сама падает на плечо Дазая. — Домой? — спрашивает тот, обобщая понятие. — Домой, — отвечает Фёдор. Посидев пару минут, оба, будто пьяные, поднимаются, держась друг за друга, и бредут по тому же пути, по которому плыли-шли-катились в самом начале прогулки. Разум Достоевского отключается где-то на середине пути к дому и его дальнейшие воспоминания с этой ночи состоят лишь из склейки некоторых отрывков. Кажется, Дазай на своих руках тащит его домой, потому что он успел благополучно потерять контроль над своим телом. Вот Осаму пытается найти ключи в его карманах, и, кажется, молится лишь о том, чтобы они не оказались проёбанными где-то на прогулке. Вот он наконец вваливается в квартиру с 175-сантиметровой тушкой на руках и, по-быстрому скинув с обоих кроссовки, устраивает сонного Достоевского на его кровати, попутно снимая мокрую одежду, потому что так и заболеть недолго. Разобравшись со всеми делами, Дазай наконец устраивается рядом с Фёдором, который мурлычет на своём-сонном что-то вроде «люблю тебя-я-я», хихикает, целует его в лоб, потому что никто не узнает, и сам проваливается в сон как можно быстрее, чтобы приблизить начало следующего дня.

***

Проснувшись, Фёдор, держась за голову, пытается разобраться, что ему приснилось, а что было реальностью. Может он вообще не видел снов сегодня? Первым делом он идёт на кухню, дабы налить себе воды и смочить горло. Выпив залпом две кружки, он наконец замечает отсутствие осколков на полу, кружку в своей руке, которая оказалась вымытой, пакет продуктов у холодильника, и записку, написанную корявым(но на удивление понятным) почерком, вложенную в «Книжного вора» на место с закладкой: «С добрым утром, малыш, рад, что ты наконец-то поспал(а то аж смотреть тошно спи больше пж...) Я сгонял в магазин с утра, купил тебе нормальной еды, а то загнулся тут совсем! А ещё я уехал в село с друзьями на несколько дней, связи не будет, так что даже не пытайся дозвониться. И да, я тебя тоже люблю, котёнок ;) xoxo навечно твой Осаму» Так вот что было не сном? Вашу ж мать.