A butterfly knife and a broken heart

Ты слышишь, как волнуется метель,

Опять она секреты чьи-то скроет,

Я был когда-то счастлив как все те, как все те,

Что возводили замки из песка у моря.

Полина звонко хихикает, заправляет черную густую прядь волос за ушко и улыбается, закрывая в коконе с запахом ежевики. Голубые глаза искрятся теплом. Она такая светлая и нежная, что вытесняет из ума мальчика перед ней совсем другую личность. Холодную, выточенную так, как лазурное море вытачивает серые камушки, делая их гладкими. Антон ей очарован, совсем забыл о своих обещаниях, о своих чувствах и о другом человеке забыл, что прямо сейчас увидел, как лучик его Солнца светит в чужое окно. Потому что это неправильно, потому что он только ему должен принадлежать. Поэтому Рома выжидает, оперевшись на фонарный столб спиной, сидя на ледяном снегу и чувствуя, как что-то странное происходит в его голове. В голове плывут ярко-красные картины, они искажаются, кричат и плачут, деформируются. Методично крутится между пальцев нож, пока от желудка по горлу и к голове поднимается гнев. Ярость, ненависть. Они захлестывают мальчика с головы до ног, шепчут что-то в уши, быстро-быстро, и почти неразборчиво. Он докажет Антону и этой глупой девице, что только ему сам Петров может принадлежать. Каким бы Ромка не был ужасным, как бы вечно не пахло перегаром и табаком в его доме, как бы не ненавидел он своих родителей, он достоин того, чтобы быть любимым. Антон, тем временем, даже не думает о смертельной опасности, что притаилась за углом. Он смеется, и когда Полина тянется, чтобы поцеловать его, охотно отвечает. На вкус она как ежевика и мята, черные шелковые локоны щекочут нос, и они такие мягкие-мягкие, совсем не как жесткие, короткие волосы, что перебирать в пальцах Антону так нравилось еще совсем недавно. Но сейчас он забыл об этом, забыл о ласковых глазах серого цвета, что становились таковыми только для него. Забыл об улыбках, брошенных украдкой. Об обещаниях забыл и о поцелуях. Таких трепетных и осторожных, ставших крошечной тайной, что пылилась в самом темном уголке сердца. Что-то на ухо Роме шепчет лающий, полный яда голос. Он сдавливает голову тисками, заставляет сжимать ладони так, что на них образуются крошечные полумесяцы. Зубы стискиваются до скрежета, закрываются глаза, все в груди горит и учащается дыхание. «Он только тебя достоин, только твой» «Убей убей убей убей убей» Слышится фантомный счастливый смех в отголосках сознания. Она держит Антона за руки, встает на цыпочки, присасывается губами, словно пиявка, такая же мерзкая. И волосы, как у ведьмы, очаровывают своим приторным ароматом, вытесняют из головы то, что на самом деле дорого. Лезут в лицо эти черные патлы, а он что? Даже не сопротивляется, ему нравится. Чертов предатель. А сам Антон тем временем проводит языком по припухшим губам и чувствует, как первые зачатки вины начинают терроризировать его душу. Где-то там, далеко, ждет его проницательный взгляд серых глаз, горький дым, огрубевшие ладони и сердце, жаждущее исцеления. Но Поля… В глазах ее сейчас столько счастья, сверкающего лунно-лиловым цветом. Она буквально светится, и две стороны внутри юноши сталкиваются между собой. Растерявшись, Антон быстро что-то мямлит по поводу того, что ему уже пора. Полина тянется поцеловать его на выходе в губы, но Антон ловко подставляет щеку, смущенно, но нежно ей улыбается, и выходит, едва не сползая по двери вниз. Ноги слегка дрожат, руки бьет тремор. Что он натворил? Как мог так безжалостно предать Рому и самого себя? Сладкие следы Полининых поцелуев теперь обжигают, и Антон осторожно касается губ, словно хочет стереть весь прошедший вечер. Почему он ей ответил? Словно что-то затуманило сознание, позволило поддаться на эти чары. Оправдывать себя глупо, нужно прямо сейчас найти Ромку и все ему рассказать. Он понимающий, он простит. Темные куски дороги зияют там, куда не долетает свет фонарей. Синее бархатное небо словно плачет снегом, снежинки вальсируют друг с другом, чтобы упасть на землю и утонуть в блестящем свете. Но вечернюю идиллию нарушает сдавленный всхлип около одного из фонарей. Силуэт напоминает животное, кажется, что в тени вот-вот появятся уши и хвост. Тень дрожит, издавая жутковатый, полный боли крик. Антон невольно впадает в ступор, сердце трепещет в грудной клетке, как крошечная птичка, загнанная в неволю. Это человек, и он кажется таким знакомым… Телосложение, осанка, шапка. Это Ромка, и он однозначно не в порядке. А у Антона губы — зацелованные А Антон пахнет ежевикой и сладкими духами А у Антона длинный черный волос за куртку зацепился. Ромка поднимается на ноги, весь сжался в комочек, закрыв руками уши. Его серые глаза будто налились безумием. Он всхлипывает, утирает нос рукавом, по щекам стекают прозрачные слезы, наверняка из-за них сильно колет щеки. Руки у Ромы трясутся, как у наркомана, он судорожно вдыхает и выдыхает воздух, то и дело срываясь на цепочку всхлипов. «Ты… Ебаный предатель!» Выкрикивает, и крик его сойкой разлетается по округе. Двигается рваными шагами навстречу, задыхаясь. Серые, но заплывшие слезами глаза бегают туда-сюда. Он не в себе, и Антону очень, очень страшно. Сердце яростно стучит о ребра, а в голове только один вопрос: «Что с ним случилось?». Это не тот Ромка, что набил Семену лицо после того, как тот назвал Петрова «очкастым педиком». Не тот, что всегда храбрился во время совместных просмотров ужастиков, когда у самого душа в пятки уходила. Не тот, у кого самые крепкие объятия и самые нежные поцелуи. Как вообще мог целоваться с Полиной Антон? Что затуманило ему сознание? Металлическое лезвие ножа-бабочки рассекает воздух, точно нежные крылышки насекомого. Антон переводит взгляд на безумные глаза, чувствуя, как застрял в горле крик, полный ужаса. «Рома, пожалуйста, убери нож» Дрожащим от страха голосом бормочет юноша, отступая мелкими шажками назад. Снег хрустит под ногами, пока Антон пытается найти в затуманенных глазах хоть капельку разума. Рома, такой близкий, родной Рома, опечатан безумием и ненавистью, он приближается слишком быстро. «Ты трогал ее, да? Рисовал ее?» Он напоминает дикое животное, голос осип, и в нем столько боли, сколько не найдется ни в одном человеке. Рукоятку ножа сжимают побелевшие пальцы, сделав последний судорожный вдох, Ромка подается вперед. А дальше — тупая боль в районе груди, мелкие сияющие искорки перед глазами, ощущения чего-то внутри, того, что априори там быть не должно. Длинные смертоносные крылья трепещут, словно пытаясь добраться до сердца. Они разрывают грудную клетку, достигают кончиков ребер. Рома вынимает нож, окрасившийся в темно-красный. Тоненькие капельки падают вниз, образуя цепочки. Антон опускается на землю. Кажется, что он снежинка, которая кружится в небе, силясь еще на немножко остаться в воздухе, ощутить колючий и сладкий на вкус воздух. Кровь вытекает изо рта, металлическая и алая, она оставляет красные цветы на снегу, она расплывается, как и окружение в глазах юноши. Он обязательно скоро придет в себя, потому что это все — сон, не по-настоящему. Не может он умереть в этот вечер, да еще и так странно и глупо. Бессмысленно. Рома взвывает, словно волк, переворачивает Антона на спину и наносит один удар за другим. Острый нож опускается и поднимается, опускается и поднимается, с каким-то странным хрустяще-чавкающим звуком. Пронзает тело, поднимает фонтаны крови, и так больно и все равно одновременно, но хочется еще подышать, совсем маленько. Жизнь утекает белыми нитями через кончики пальцев, она тянется вверх, навстречу ставшим слишком белыми снежинкам. Словно золотой песок, что сыпется из рук, и невозможно остановить это течение. Антон видит все то, что случилось бы с ним, если бы этого вечера никогда не было. Залитые светом набережные мегаполисов, фонари которых никогда не подадут свою сверкающую руку. Взрослая Оля, что ласково целует в лоб своего малыша. Мама и папа, сидящие в обнимку в старом, богом забытом доме на кромке леса. Шум городов и нежная трель скрипки. Кольцо на пальце и картинные галереи, что никогда не увидят его картин. Жизнь — вот она, и кажется, что ты уже коснулся ее заледеневшими навсегда кончиками пальцев, но картинки уплывают, растворяются вдали, словно насмехаются оттуда. Телу становится так легко, но впереди только черная глухая бесконечность. Его путь закончился здесь. Антон мертв. Стеклянные глаза пусто смотрят в небо, отражают в себе искорки фонарей, но никогда уже не увидят ничего. Светлые, цвета тонкой корочки льда на озере, их медленно засыпает снежинками. Кожа еще теплая, но скоро заледенеет. Рома тяжело дышит, смотря на искромсанное тело перед собой. И внезапно осознание ледяной волной накатывает на него. Слишком много крови везде, она покрыла его руки до локтей, она под ногтями и под кожей. Ужас от понимания того, что он натворил заставляет в панике отбросить нож и сдавленно захрипеть. Антон, его лучик, его любовь, распластан на снегу в луже собственной крови. А Ромка может только повторять вслух: «Нет нет нет нет», пока четыре пары сверкающих, как драгоценные камни, глаз, наблюдают за ним из тени. Силуэты хихикают, шепчутся и истекают слюной, глядя, как юноша ловит одну за другой панические атаки, как задыхается в агонии, как отбрасывает нож-бабочку далеко от себя. С первыми рассветными лучами они исчезают, скрывшись в темной дымке сосен. Вскоре бессознательного Ромку уносят взрослые люди, Антона забирают, а по всей деревне еще не один десяток лет будет ходить история о том, как зарезали на этой главной дороге подростка.

~~~

Нежные белые лепестки черемухи засыпали собой всю дорогу. Они застревали в волосах и источали такой сладкий аромат, что кружилась голова. Мельтешащие повсюду крошечные цветочки были изумительно прекрасны. Золотые солнечные лучи просвечивали через крону, оставляя на усыпанной цветами земле сияющие пятнышки. На могиле Антона недавно, весной, проросли подснежники. Он уже двадцать лет как наблюдал за их прорастанием своим навеки запечатленным на памятнике портретом пятнадцатилетнего юноши. Впереди расстилалось кладбище, словно цветочное поле, но родители Антона предпочли оставить его в укромном уголке, в тени деревьев. Приезжали сюда не так уж и часто. Вся семья Петровых переселилась в город после его смерти, так и не вернувшись в живущее своей жизнью холодное село. Но теперь перед могилой стоит незнакомый человек. Широкие плечи, серые глаза, высокий рост. Черные волосы взлохмачены и все такие же короткие. Осторожно, словно с опаской, он кладет к основанию памятника букетик белых хризантем. «Ну, здравствуй. Знаю, бесстыдно сюда приходить спустя двадцать лет и вымаливать прощение, но я бы хотел все же попробовать. Тогда, двадцать лет назад, я отнял у тебя жизнь. Сейчас мне тридцать пять, и я ненавижу себя за это. Каждый божий день думаю о том, что сотворил. Я навеки оставил тебя пятнадцатилетним, без возможности увидеть двадцать первый век и то, как бы сложилась твоя жизнь. Я не имею права сейчас даже стоять тут, снова смотреть в твои глаза. Не могу позволить себе полюбить, и постоянно вижу во снах, как пронзаю тебя этим гребаным ножом.» Он позволяет быстрой прозрачной слезинке сбежать по щеке вниз, оставив блестящую дорожку. «Прости, пожалуйста, прости меня. Где бы ты ни был, я знаю, ты ненавидишь меня. Прости, прошу. Я уезжаю завтра на запад и больше не смогу вернуться сюда. Прощай» На плечо ему приземляется белоснежная веточка, нежно мазнув по щеке своими лепестками. Рома кивает и, развернувшись, навеки покидает Антона, оставив его утопать в море черемухи.