Плохое утро хорошей ночи

Пьяное морозное утро пробивается сквозь старую оконную раму с облезлой краской. На улице холодно, внутри тоже; Андрей ёжится и пытается прижаться к Мише плотнее, чтоб вместе согреться под тонким, прожжённым в некоторых местах, одеялом. Но его останавливает рука, надавив на грудь, и приходится нехотя открыть глаза. Напротив в ответ глядят тёмные глаза Миши. Задумчивые такие, грустные. Проснулся значит. — Доброе утро, — голос спросоня хрипит, во рту сушняк от ночной пьянки. — Андрюх, ты это.. пора тебе уже, — Миша как-то стыдливо отводит глаза и тянет одеяло на себя, прикрывая голую грудь. Как девица какая-то, ей богу. Да и чего Андрей там не видел? Ночью темно конечно, но всё же. — Вот тебе и доброе утро, — вздыхает Андрей и встаёт, сразу чуть не падая и хватаясь за голову, до которой наконец-то добралось злосчастное похмелье, — Знаешь, Миш, я вроде никуда не спешу. Попытка не удалась: Миша хмурится, демонстративно отворачивается. — Я спешу.. — Избавиться от меня? — Андрей сам не знает что на нашло, почему говорит это. Нет, не говорит, буквально шипит, будто готов в любую минуту наброситься, вонзить клыки в кожу и выплеснуть яд. В глазах Миши видеться такое же непонимание, и он вмиг становится таким маленьким, уязвим, что Андрею аж стыдно за эти слова. Но терпеть больше нет сил. Каждый раз, каждый долбанный раз как Миша накидывается чем-то наркотическим, он приходит к нему. К Андрею. И становится таким ласковым, прям как кот. Он обнимает, целует и жмётся всё ближе и ближе, будто хочет слиться с другом в единое целое. И тогда у них случаются самые жаркие ночи, какие только были в жизни у обоих. Андрей понимает, что неправильно, что нельзя так. Но всегда поддаётся этому пьянящему безумию. Будто Миша через поцелуи передаёт ему часть дозы, которая плещется у него в крови. И сердце болит как при последней стадии какой-то смертельной болезни; что-то в груди запрещает дышать, заставляет задыхаться, а на глазах появляются слёзы. Но Миша не видит их, никогда не видит, растворённый в своём кайфе. Только после всего этого Андрей может сделать вдох и позволить последним слезинкам упасть на грудь уже спящего Миши, где они смешаются с потом. Затем он будет долго смотреть в потолок, пока наконец не провалится в глубокий, болезненный сон. А сейчас Андрей одевается, обязательно спиной к Мише, потому что не может смотреть на его сожаление. Сожаление о том, что вновь произошло, о том, что ведёт себя как мудак, или о том, что ничего из этого не может исправить? Андрей не знал, но смотреть на это было физически больно. Последняя пуговица на большой клетчатой рубашке застёгивается, и то, кажется неправильно. Но это не важно, сейчас главное – убраться отсюда подальше. Как и хотел Миша. — Княже.. Андрей, — окликает его Горшок, когда он почти уже пересекает порог комнаты. Его эта резкая смена обращения даже веселит. Когда Миша в последний раз так называл его, никак не изменяя имя и не обращаясь по кликухе? — Ты только не обижайся, ё-мое! Ты сам всё понимаешь. Ну, понимаешь же? Андрей закипает, в груди просыпается самый настоящий огонь, оставляя на сердце обиженные ожоги. В голосе Миши слышны неуверенность и вина, но ему всё равно. Он резко бьёт кулаком по дверному косяку и не обращает внимание на боль. Лучше ударить по нему, чем по Мише. — Что я понимаю, Мих? Что ты сначала трахаться меня зовёшь, а потом выгоняешь и ведёшь себя как девственная монашка? — Он поворачивается и смотрит на опешившего Мишу. Зло смотрит. — Я не пид... Я не гей, вот что ты понимаешь! — Миша тоже заводиться и вскакивает с кровати, нелепо закутанный в одеяло. — Ага, не гей, просто в жопу долбиться любишь, — издевательски шипит Андрей. Да и причём тут это? Ему же не сам секс нужен, ему Миша нужен. Его признание хотя бы самому себе, что за этой наркотической похотью стоят более глубокие чувства. Но нет, он же "не гей". — Да я не.. Ну, то есть.. Блять! — нужные слова никак не находятся; похмелье и отходняк этому не способствуют. Вдруг его накрывает тошнота, и Миша отталкивает Андрея от двери, проносится мимо в туалет. Одеяло по пути спадает, оставляя тощее тело абсолютно голым. Князь устало смотрит Мише в след; произошедшие ранее отходит на второй план. Вместо того, чтобы уйти, он идёт на кухню и ищет хоть что-нибудь, что сможет помочь пережить последствия от наркоты. Потому что не может по другому. Потому что с какого-то хрена считает это своим долгом: помочь этому наркоману и не оставлять его в таком состоянии ни при каких обстоятельствах. Потому что этот наркоман любимый. В ванную Андрей приходит с таблеткой, ловит на себе смазанный взгляд, и помогает подняться. Миша, держась за него одной рукой, прополаскивает рот от противного вкуса рвоты и запивает таблетку той же водой из крана. Его бьёт крупная дрожь, видимо, начинает знобить. Но он падает – и ничем не бьётся, только благодаря Андрею — в ванну; вскрикивает, когда на него резко направляется мощная струя холодной воды. Князеву тяжело смотреть на это, но он смывает последствия их ночи с Миши и немного приводит его сознание в порядок. Совсем немного. А тот хрипит, жмурится и обнимает себя за плечи. Терпит, пока это всё не заканчивается, и его не кутают в полотенце, не прижимают к себе, чтоб поднять. И Миша снова жмётся ближе, пытается согреться, прям как ночью. Снова нуждается в нём. Андрей держит крепко, боится уронить, несёт обратно в спальню, сажает на кровать. Пусть она немного промокнет, не страшно. Он отходит лишь на секунду – закрыть окно – и возвращается, вытирает своего ненаглядного. Ни о чём не жалеет сейчас. Может быть потом, но сейчас даже не думает об этом. Помогает одеться, точнее сам одевает это обмякшее тело, затем относит полотенце, заменив его одеялом – тем самым, прожжённым. Миша всё это время, кажется, что уже спит, но как только Андрей возвращается, не открывая глаз, произносит: — Ты только не уходи. Не бросай меня, Андрюш.