Немного о плохих привычках

Юнги, конечно же, соврет, если скажет, что Чонгука не запомнил. Это было сложно — не оставить в памяти человека, с которым он пересекся взглядами, с удивлением обнаружив на чужом лице ту же эмоцию, которая совершенно точно была написана и на его собственном. Юнги тогда стоял на балконе банкетного зала и смотрел на то, как его лучший друг целует свою новоиспеченную жену. Все вокруг счастливые, размахивают бокалами, наверняка расплескивая половину дорогущего шампанского на чужие не менее дорогие костюмы-платья, поздравляют новобрачных, лезут с пожеланиями добра-денег-детей-полный-дом. Юнги, который сбежал подальше от этой суеты, нашел себе вполне неплохое местечко на балконе; с него и обзор открывался отличный, и не тревожил никто. Можно было спокойно попивать то самое дорогущее шампанское прямо из бутылки, наплевав на меры приличия. И вот тогда-то он и встретился взглядами с Чонгуком, который тоже стоял на балконе, но с противоположной стороны. И на его лице читалось вполне очевидное «фу, блять». А в правой руке виднелась идентичная бутылка шампанского. Юнги тогда не сумел вовремя остановить летящие на затылок брови, потому что, типа, ого. Ого, он не один на этом празднике жизни лишний. Ладно, другие гости на балконе не в счет — они и те на парочки разбились. У Чонгука же парочкой была бутылка шампанского. Как и у Юнги. Который Чонгука запомнил, честное слово. Правда имени тогда не знал. Юнги запомнил, но забыл бы, не реши Тэхен устроить запоздалый «мальчишник», который все нормальные люди вообще-то устраивают до свадьбы, а не после. Но у Тэхена все вечно через жопу, привычное дело, ничего необычного, поэтому Юнги даже вопросов не задает по поводу того, что за тусовка и зачем. Спрашивает только, не надает ли ему жена по шее за такое, а в ответ получает, что это она и предложила, потому что до свадьбы они не успели устроить подобное, потому что свадьба эта была спонтанной. Странно, что на первый рейс до Вегаса не сели. Юнги не без причин вспоминает фильм «Мальчишник в Вегасе», когда едет на такси в снятый Тэхеном коттедж за городом. Не без причин, но все равно беспричинно, потому что Тэхен максимум может прыгнуть голышом в бассейн, но никак не сотворить те бесчинства, что были в фильме. Это только Юнги может — по дикой пьяни. Они с Тэхеном ведь так и познакомились: ужратый в дым Юнги орал песни какой-то известной группы, забравшись на автобусную остановку посреди Каннама. Он до сих пор понятия не имеет, как ему удалось туда забраться. С голубем в руках. Голубем, блять. Который орал, как резаный, перекрикивая его сольное выступление, а Юнги вообще-то был уверен, что орать голуби не умеют. Именно на недо-мальчишнике он и встречает Чонгука во второй раз — по иронии судьбы опять на балконе, на который Юнги вышел покурить. Сбоку виднелся бассейн, в который с разбегу прыгал Тэхен — благо, что в трусах, — а впереди другие коттеджи. Юнги, прикуривший мятный Мальборо, с глупым видом уставился на плывущего по глади подсвечиваемого бассейна Тэхена. Счастливый такой, радостный. Пытаясь припомнить, а видел ли он хоть раз Тэхена грустным, Юнги смотрит на затянутое смогом небо — даже в пригороде столицы невозможно рассмотреть звезд. Только одинокие точки, что едва ли складываются в созвездия. Он, наверное, такой же. И не важно, светит ли он ярко или не очень, — его невозможно рассмотреть на небе. Иногда из-за смога, иногда из-за облаков, иногда из-за слишком ярких огней города. Юнги честно пытается — пытался — светить, но он чертовски устал. Зачем надрываться ради чего-то, что никогда не случится. Зачем быть там, где никого нет. Зачем быть тем, кого никогда не увидят. Зачем, зачем, зачем. Он подносит сигарету ко рту и следом нервно подпрыгивает, когда видит боковым зрением темный силуэт. — Извини, — на свет фонаря показывается смутно знакомая фигура, пристраивается рядом, — не собирался тебя пугать. Юнги все же затягивается, приподнимая брови. Узнает того самого парня, который на свадебной церемонии тоже корчил рожи на противоположной стороне балкона. Узнает, но понятия не имеет, кто это. Коллега Тэхена? Друг детства, о котором он никогда не слышал? Родственник жены, которого пришлось пригласить? — О, — на Юнги смотрят с легкой улыбкой, — привет. Я тебя помню. — Я тебя тоже, — не может не сделать якобы «выпад» в ответ, хотя ничего обидного в чужих словах вообще-то нет. — Всегда так рожи корчишь? — а вот это действительно выпад, и делает его именно Юнги. Ему ничего не отвечают, смотрят только выразительно, доставая из заднего кармана джинсов электронную сигарету. Он показушно отодвигается на шаг, но все равно чувствует, что облако выдыхаемого чужим ртом пара пахнет клубникой. Тьфу, Юнги думает, ты либо кури нормально, либо не кури вообще. — Ты с чьей стороны? — спрашивают у него, будто нарочно выпуская сладко пахнущий дым в его сторону. — Я лучший друг Тэхена, — Юнги обреченно вздыхает, доставая из пачки новую сигарету. Ну, вот. Хотел уединиться и подумать о своей никчемной одинокой жизни, а теперь придется разговоры со всякими водить. И эти «всякие» точно не поймут, что ему говорить не хочется. — А, так ты Мин Юнги? — чужие глаза округляются. — Привет! — ему протягивают руку, и он нехотя ее жмет. — Я Чон Чонгук. Мы с Тэхеном учились вместе. — Судя по всему, про меня только калека не слышал, — ворчит Юнги, непроизвольно горбясь. — Конечно, — ему улыбаются, — но, поверь мне, про тебя рассказывали только хорошее. Ну, кроме того случая, как вы с Тэхеном познакомились. — Блять, — только и говорит Юнги. — Брось, это было забавно, — Чонгук смеется и снова воняет своей клубничной электронкой. Они молчат. Юнги надеется, что непрошенный собеседник все-таки поймет, что компания ему не нужна, и самоликвидируется с территории балкона, но Чонгук продолжает вонять клубникой и никуда не собирается уходить. На ум непроизвольно приходит рассказ Тэхена о том, что однажды на последнем курсе ему пришлось курировать работу какого-то первокурсника, у которого была «до дошноты красивая сестра» (цитата), и до Юнги доходит. Он поворачивается к Чонгуку. — Так это твоя сестра? — Где? — на него удивленно смотрят. — В женах у Тэхена. — А, — Чонгук сконфуженно улыбается, — получается, что так. — Ебать, поздравляю с пополнением семейства, — Юнги усмехается. — Благодарю, — показушно вежливо отвечают ему, затягиваясь новой волной клубничного пара. И снова они молчат. Юнги продолжает надеяться, что Чонгук не дурак, но тот, видимо, все-таки дурак. Или у парильщиков просто меры нет — стоят себе и дудят часами, пока классические курильщики могут позволить себе максимум две сигареты за раз. Вот и Юнги тушит сигарету о пепельницу и неловко складывает руки на груди, про себя решая, что, пожалуй, пора вернуться к остальным. Сфоткать голую задницу Тэхена, может. Или накатить пару стаканов вискаря с колой. Чонгук выпускает очередное клубничное цунами, а затем смотрит на него через прищур, ехидно так, едва не с издевкой. — Ты не рад за них? — С чего ты взял? — Юнги расширяет глаза; чувствует, как дергается левый уголок губ. — На церемонии ты смотрел на них так, будто ненавидишь все это, — Чонгук свою электронку так и не прячет. Нравится ему задыхаться клубникой, наверное. — Не веришь в любовь? Так, во-первых, Юнги думает, ты на них смотрел примерно так же, поэтому я твою рожу, блять, и запомнил, и, во-вторых, я в любовь верю, просто… Просто что? — Верю, — все возмущение резко сходит на нет, остается лишь прохладное безразличие. И что-то, чему он не может дать названия. Похоже на разочарование. — Я не верю только в то, что эта любовь случится со мной. Потому что правда. Ему двадцать восемь лет, а он успел повидать такого дерьма, которое другим и не снилось… хотелось бы сказать, но нет, Юнги дерьма мало повидал. Если такое можно сказать о любви. Наверное, он только на словах знает, что это такое: взаимное, красивое, с надрывом. В книжках читал, в фильмах видел. А в жизни — в жизни все по-другому складывалось: ни тебе первых любовей в шестнадцать, ни тебе красивых слов навылет, ни тебе вечных клятв в верности. Юнги понятия не имеет, а как это — любить кого-то, кто любит тебя в ответ. Стыдно, наверное. Он и стыдился. До двадцати пяти примерно. А потом отпустил себя так, как отпускают ребенка во взрослую жизнь: я научил тебя всему, чему смог, дальше ты сам разберешься. Ему все равно, но иногда накатывает: всегда внезапно и без предупреждения. Вот он работает. Или вот он обедает. Или вот проверяет твиттер. Вот, вот, вот. А затем — глаза слезятся, дыхание стопорится, и внутри мгновенно расцветает родное, но старательно убиваемое долгими годами «я так одинок». Юнги одинок, всегда был, но старался компенсировать свое одиночество другим: работой, друзьями, глупыми выходками и словами навылет. Никто не задерживался рядом с ним дольше месяца. И он знал и знает, почему так. Просто он — это он. И ему не нашлось ячейки в этом обществе. Чонгук молчит какое-то время, даже про электронку свою забывает на несколько секунд, вертит ее в руках. Вроде бы собирается что-то сказать. А вот Юнги его слушать не хочется совсем, потому что он все и так уже слышал: разберись в себе, сходи к психологу, все не так плохо, ты не встретил свою единственную, жизнь прекрасна, чувак. Озвучишь что-то из этого — мгновенно отправишься в бесконечную копилку говнюков. — Со мной вот случилась, вроде, — говорит Чонгук спустя почти минуту молчания, — но я так скажу: оно того не стоило. Разочарование и боль всей жизни. Лучше не знать. У Юнги аж дыхание перехватывает от этих слов, но не потому, что восхищен, тронут или что-то такое. Он просто — возмущен. Он с Чонгуком подраться хочет, если честно. Потому что какого хуя ты говоришь мне о чем-то, о чем я знать не знаю. Я должен во всем этом убедиться сам, блять. Охуеть умный какой, да? А ну иди сюда, я тебе… — Мне только сейчас в голову пришло, в какой глупой ситуации мы оказались, — Чонгук вновь подносит ко рту свою клубничную электронку. — Стоим вдвоем на балконе вдали ото всех, говорим о несостоявшейся любви. Выглядит, как начало романтической истории. Сейчас я должен спросить у тебя номер телефона. Потом мы будем переписываться несколько недель, и после этого поймем, что бесконечно влюблены. И что все наши убеждения — полная хуйня. Хэппи энд. Юнги, уже открывший рот, чтобы выдать поток мата — и плевать, что перед ним брат жены его лучшего друга, — медленно его закрывает. И следом начинает смеяться. Смех набирает обороты и в итоге перерастает едва не в истерику, посреди которой Юнги подступает к перилам, от которых успел отойти, недвусмысленно намекая на свой уход, и выхватывает из заднего кармана пачку сигарет. Закуривает. — Лучшая дичь, которую я только слышал, — он по примеру Чонгука поворачивается к нему лицом и с легкой злобой выдыхает дым в его сторону. — Ты уж прости, но такого никогда не произойдет. — Конечно, — его дым с легкостью игнорируют, вытесняют его своей клубничной дичью, — последнее, что меня может заинтересовать — это ты. И Юнги даже не воспринимает это за оскорбление. После мальчишника он не вспоминает о Чонгуке ни разу. Ладно, ложь, один раз все же вспоминает — когда на улице мимо него проходит девушка с клубничной электронкой. Юнги даже останавливается на пару секунд, удивленно хлопая глазами. Думает о том, что клубнику надо изъять из общества, и как ни в чем ни бывало продолжает свой путь. Проходит год или около того. Юнги не раз успевает побывать в доме Тэхена, но ни разу не видит в нем брата Дасом, которая уже на пятом месяце и предпочитает скрываться от общества из-за неустойчивого настроения. Однажды Юнги даже интересуется, а не нужна ли помощь, мол, жену развлечь, за съедобным песком ей съездить, он все равно на удаленке сейчас, на что получает пространственное: «Вы с Чонгуком омерзительно похожи». И вот после этого Юнги начинает вспоминать Чонгука более активно. Типа, блять. А чем они могут быть похожи? Юнги сигареты курит, тот — электронную химию. На любовь смотрят по-разному. Ну, подумаешь, на церемонии спиздили по бутылке шампанского. Но они же ничем не похожи. Вообще, ни разу. — Опять ты. Он даже вздрагивает от неожиданности, роняя на пол несчастное авокадо, которое вот уже минуту ощупывал, пытаясь понять, созреет оно дома за пару дней или нет. Авокадо с пола подбирает… блять, Чонгук! Юнги смотрит на него, как на врага народа. — Че других магазинов не нашлось продуктовых? — Тот же вопрос тебе. Они смотрят друг на друга пару секунд, а затем Чонгук кидает авокадо в свою тележку. А потом они еще полчаса ходят по супермаркету, выбирая продукты. Оплачивает их Чонгук. А Юнги только делает мерзкое лицо, мол, если ты думаешь, что я возмущаться буду, то не на того напал. Все купленные продукты потом оказываются у миловидной домработницы, которая мгновенно утаскивает их на кухню. Через пару минут они оба курят возле ворот: Юнги — сигареты, Чонгук — электронку, которая теперь воняет малиной. Стоят, как два идиота, которые не решаются разойтись в разные стороны без прощаний, которые вообще-то надо сказать, но говорить не хочется, потому что стремно. — Че, с сестрой повидаться хотел? — со смешком уточняет Юнги и получает тяжелый вздох в ответ. Прикидывает что-то в своей голове и смотрит на свою недокуренную сигарету. Да не убудет от него, подумаешь. — Стрелять умеешь? — Умею, — Чонгук приподнимает брови, — ну, в играх типа. В живую нет. — Щас научишься, — кивает Юнги и, кинув окурок на землю, тушит его носком кроссовка. Он ведет его в лазертаг. Они почти полчаса ждут других людей для того, чтобы оказаться в разных командах. Юнги настолько увлекается выслеживанием Чонгука, что проебывает всю свою команду, но в итоге остается победителем, потому что высверливает чужую задницу лазером буквально за несколько секунд до того, как объявляют конец матча. Чонгук требует реванш. И вот так они обмениваются номерами телефонов. Юнги в этом не видит ничего такого: это просто брат той красивой чувихи, на которой женился его друг. Если он дружит с Тэхеном, то неплохо бы и с его семьей не быть в контрах. С Дасом они, в принципе, нормально ладят, но Чонгук — первый из ее родственников, с кем он сталкивается. С этого неплохо начать, думает Юнги. У него мало друзей. Есть тот самый Тэхен, с которым они познакомились почти десять лет назад из-за орущего голубя, есть еще пара человек, которые почему-то до сих пор не вычеркнули его из своей жизни. Свежая кровь не повредит, Юнги думает, сохраняя чужой номер в контакты. Хоть и знает, что Чонгук его заблочит раньше, чем закончится лето. Рядом с Юнги никто не остается надолго. Чонгук не блочит. Более того — он так виртуозно вписывается в его жизнь, что Юнги перестает это замечать. Мол, так всегда и было. Лето заканчивается, приходит осень. Чонгук — присылает ему огромный пакет зеленого лука после той глупой пьяной шутки, когда Юнги настрачивал ему, что «да даже обожравшись луком я буду более привлекателен, чем я есть сейчас». Они встречаются иногда, ходят в кино. Проведывают вместе Дасом, которая совсем скоро родит. Однажды даже ездят вместе с Пусан на день рождение друга Чонгука, после которого Юнги приходит в себя несколько дней, потому что жутко надрался. Один раз весной Чонгук завозит ему анальгин по пути на работу, и после этого Юнги думает, что вау, так клево, неужели после стольких лет у него получилось завести новых друзей. В том пакете еще были печеньки орео и наполовину растаявшее шоколадное мороженое, которое он очень любит. Чонгук запомнил. Юнги все так же не верит, что однажды встретит свою любовь. Однажды по пьяни даже пишет Чонгуку, что уже давно смирился. Что все в порядке. Что умереть в одиночестве — это не так уж и плохо, он просто доставку закажет на стакан воды. Чонгук читает его сообщения, читает, но молчит, падла. А потом рассказывает, как несколько лет назад собирался жениться, но его предали. Юнги, который в этот момент был уже в ноль, смог написать только «ну и пошла она нахуй, не знает, че потеряла». Дасом рожает девочку, которую называют американским именем, решив плюнуть в лицо всем устоям, и Юнги пьет на празднике в честь рождения ребенка больше всех. Его домой на такси везет Чонгук, и они вместе спят на узкой неудобной кровати, то и дело толкая друг друга локтями. Юнги, проснувшийся далеко за полдень, чувствует в своей квартире непривычный запах сливок и клубники. Мгновенно вспоминает прошедший вечер. И идет работать, потому что ему нечего стыдиться. Однажды Чонгук рассказывает больше, чем рассказывал до этого. Говорит, что так сильно любил, но сил на такие же чувства просто не осталось. Юнги, который читает эти сообщения, чувствует себя еще более пустым, чем был до этого. Хочет написать что-то ободряющее, но не может. Он ведь понятия не имеет, какого это: встретить любовь своей жизни и потерять ее. Чонгуку больно до сих пор. Он не смотрит на других девушек, всегда глядит четко перед собой. Приходит в себя только тогда, когда Юнги толкает его кулаком в плечо и неудобно обзывает. Отзеркаливает это обзывательство. Сердце Юнги никто не разбивал, но оно разбито. Он хочет помочь, но не может. Он хочет сказать слова — те самые, которые в фильмах определяют сюжет, — но не может даже рта раскрыть. Юнги просто сидит рядом. Юнги просто самый ужасный не только друг, но и человек: рыгает, не обращая внимания на остальных, неудобно говорит про неудобное, ковыряется в носу, терпеть не может детей. И смеется с чужого горя в фильмах. Но сейчас ему нихуя не смешно. С Чонгуком в такие моменты — не смешно. Его хочется укрыть от всего мира. Чонгука накрывает редко, но метко. И почему-то вместе с Юнги. Накрытые куполом несбывшегося они лежат вдвоем на диване и смотрят на потолок, представляя, что это не потолок вовсе, а звездное небо. И называют друг другу созвездия, никогда не угадывая. Поэтому они придумывают новые. И радуются тому, что хотя бы где-то они стали первыми. Первыми они, конечно же, не становятся. Становятся только дураками, когда Юнги однажды говорит: — Знаешь, у меня есть одна плохая привычка. Чонгук, который только что сделал им кофе, в ожидании замирает рядом с обеденным столом. Даже кружку относит от лица подальше. — Я почему-то продолжаю возвращаться к тебе, — говорит Юнги и сам не знает, зачем и почему. Захотелось просто. — А я продолжаю тебя ждать, — легко отзывается Чонгук, а потом смеется. — Тебе еще кофе сделать? — отворачивается буквально на пару секунд, но сразу же оглядывается: — И не такая уж это и плохая привычка, чтоб ты знал. Нет, Юнги думает, это плохая, очень плохая привычка. Ему плохо — он пишет Чонгуку. Ему нужна помощь — он пишет Чонгуку. Ему нужно общество — он пишет Чонгуку. Раньше это всегда был Тэхен. Дома Юнги почти два часа воет в подушку, коря себя за то, что отдалился от самого близкого друга из-за того, что у него родился ребенок. Но это ведь не так. Юнги детей не любит, но дети Тэхена для него как свои. Не в этом ведь проблема, блять. Не в этом. А в чем? Как-то раз они смотрят какую-то мелодраму, над которой Юнги смеялся сначала, а потом вдруг начал отворачиваться, поняв — проняло. — Ого, это что там у тебя? — по его носу проезжается грубая ткань. — Фу, Юнги, кто бы знал, что ты настолько сопливый. — На себя посмотри! — обижается он, а потом тратит десять минут на то, чтобы попасть рукавом своей рубашки по чужому носу. — Смотри, вот и твоя сопля! — размахивает своим рукавом. Чонгук отвратительный. Но он принимает в Юнги даже то, что он сам не может. Иногда на него накатывает. Он работает, смотрит сериал, играет, и вдруг приходит оно. Оно, которое шепчет: «Ты никому не нужен». Ты был один, ты есть один, ты будешь один. Ты самое отвратительное существо на планете. Если ты умрешь, всем станет легче. Так сгинь. Сгинь, сгинь, сгинь. В такие моменты Юнги не пишет никому. Он много курит, напивается. Напивается, много курит. А потом, когда кондиция в нужном состоянии, открывает контакты бывших, что сбежали от него спустя месяц, сказав, что он невыносим. Но в этот раз Юнги контакты не бывших открывает, а Чонгука. И пишет ему до тупого пьяное «мне тебя так не хватает». Ошибся адресатом, типа. В четыре утра Чонгук не спит, Чонгук волнуется, даже звонит ему один раз, но Юнги не слышит, потому что бухущий в дымный пепел пошел играть, отключив оповещения. Возвращается к ним лишь в шесть утра и видит короткое «мне тебя тоже» после пятнадцати пропущенных от Чонгука. Юнги улыбается даже. Типа, вау, кроме Тэхена он кому-то нужен. Когда дочери Тэхена исполняется год, Чонгук спрашивает Юнги, можно ли пожить у него пару недель из-за ремонта. «Мы рядом живем, до работы недалеко, мне так не хочется просить других», — написал Чонгук, а он что, он — конечно, без проблем, приезжай. Юнги совершенно и безоружно безотказен, если к нему с просьбами обращаются друзья. А Чонгук ему друг. Такой друг, что тошно становится. Небо над Сеулом все такое же загазованное и немного противное, даже тошно смотреть на него становится, но Юнги таращится все равно. Однажды он сказал Чонгуку, что чувствует себя плохим человеком за то, чего так и не сделал за свою жизнь, а тот сказал, что «ты пытался быть счастливым как мог, не суди себя». А разве? Пытался ли Юнги быть счастливым? Он просто пытался избежать боли. Просто избегал тех, кто его не принимает. И кто он в итоге? Искатель мимолетного спокойствия? У Юнги все еще нет друзей. Есть Тэхен, который стирал голубиные какашки с его одежды, и есть Чонгук. Почему Чонгук? Как он оказался в этом списке? Почему?! Чонгук расстилает себе спальное место на его диване и желает спокойной ночи, а Юнги впервые за долгое время понимает, что кошмары ему сниться не будут, и он ни разу не проснется. Честное слово, он так сильно любит Чонгука, что даже объяснять это не хочется. Он так сильно… минутку? Юнги не верит в любовь для себя. Он уверен, что никогда не узнает, а как это: когда кто-то любит тебя взаимно. Хочет быть рядом с тобой и больше ни с кем. А потом однажды находит полную кофеварку на кухне, дымящийся рис в пароварке и стикер на холодильнике: «Прости, я съел твое печенье». Да черт с ним с этим печеньем, думает Юнги, ты же… что? Кофе остывает, рис тоже, а он думает только про галактики, которые взгляду видимы, красивые такие, но их не достигнуть. Он же не сможет. Ему не надо. Неверующим не дано. — Плохая привычка, — говорит Юнги, срывая с холодильник стикер. Что есть плохая привычка? Что именно? Плохой привычкой становится сам Чонгук, когда он подходит к сушилке и видит на ней свою любимую кружку, которая повернута рисунком ровно на три четверти. — Вот так ставь! — возмущенно говорит Юнги, ставя кружку правильно. — Мне надо, чтобы она вот так стояла! Спросишь, почему, — в чс тебя добавлю. — Да понял я, — Чонгук закатывает глаза, — я просто на голову ее тебе поставлю. Но как ты сказал — ни за что, это полный идиотизм. День куда-то теряется. Юнги ходит то туда, то сюда. Думает про то, что любви не существует — для него персонально. Думает о том, что его ничто не склеит обратно, хотя он разбит на осколки. Острые, наверное, думает он, заголяя запястье. Заголяет и другое, продолжая намывать посуду в раковине. Любви не существует. Она есть и будет у всех, но не у него. Никогда у него. У него всегда будут только загазованное небо и красные полосы на руках, которые нещадно чешутся. Но любви — никогда. Только небо без звезд, жжение в руках и пульсом боли бьющее в голове «не достоин». Только так. Никак иначе. — Я дома! Юнги вздрагивает, понимая, что простоял возле раковины половину дня. Чонгук заходит на кухню, ставит на пол пакет с продуктами, а затем тянется к Юнги. Обхватывает ладонью его затылок. Осознание приходит точно в тот момент, когда их губы встречаются. Это немого странно и абсолютно точно горячо, потому за секунду до того, как Чонгук отстраняется, его язык коротко скользит по чужой губе. Юнги тарелки в раковину не роняет, просто стоит как стоял. Таращится на открытую дверцу холодильника, которая уже минуту не закрывается. Дошло. До Чонгука тоже дошло. Холодильник закрывается, а Юнги чувствует себя идиотом, стоя вот так со все еще недомытой тарелкой, которую намывал… весь день? Чонгук медленно переводит на него взгляд. И так много там, если честно. Но больше всего — загазованной неясности неба, под которым они живут. Они таращатся друг на друга так, будто впервые видят. А потом расходятся в разные стороны. Они едут на день рождения Тэхена. Собираются вместе со всеми в баре. Смеются, пьют, развлекаются. Все, кроме Юнги, который впервые в жизни отказывается от веселья, вперившись взглядом в Чонгука, который взгляда этого будто и не замечает. А потом Юнги вспоминает. Что ровно два года назад они так же стояли на балконе, курили, говорили, и… Что? «Хэппи энд». — Я отойду, — негромко оповещает он и уходит на улицу. Он не верил. Не верил. Что однажды кто-то сможет взять и принять его таким, какой он есть. Абсолютно несовершенным. Невероятно нуждающимся. И таким болезненно открытым. Как старая книга, из которой вырывают и вырывают страницы, чтобы отправить на розжиг. Юнги думает, что любил. Юнги понимает, что нет. Они идут домой молча. Моют руки после улицы в разных комнатах: Юнги — в ванной, Чонгук — на кухне. Но потом садятся рядом аккурат перед телевизором. Молчат. Юнги — хочется взорваться. Он теребит огромный заусенец на большом пальце, не может подобрать слов. По классике. А что сказать: сорян, обознался? Сорян, тебе показалось? Сорян, но ты че, дурак? А потом его запястья касаются чужие теплые пальцы; нажимают совсем легко и скользят выше, дотрагиваются до подушечек пальцев. И Юнги понимает. Он смотрит на потолок, на котором нет звезд. Думает о звездах, которым нет потолка. И раскрывает ладонь. Чонгук мгновенно сжимает его руку, заключая их близость в замок, который не получится отпереть. — И как давно? — негромко спрашивает Юнги, разглядывая их переплетенные пальцы. — Понятия не имею, — честно отвечает Чонгук. Юнги все еще не может вымолвить ни слова. Но вакуум внутри него наполняется звуками. Наполняется красками, чувствами, надрывом, о котором он всегда мечтал. Чонгук сказал, что не знает, но он знал с самого начала. Когда его целуют, Юнги понимает, что больше не хочет быть тем, кто отличается. Он просто хочет быть.