Узоры

Если говорить откровенно, прозрачно и без вранья - Полина, действительно, самое очаровательное, что было в его жизни. Антону правда приятно наблюдать за темными локонами её волос, которые бесконечно развиваются на морозном ветру, как на эти самые волосы опадают снежинки с изобилием узоров, как пряди попадают на её лицо, и как аккуратно она их убирает своими цепкими и длинными пальцами. Антону правда приятны её глаза, такие большие, словно кукольные, с мириадами звездочек-блестинок внутри, и чёрной обводкой радужки. Антону правда Полина приятна, она мила, изящна, аккуратна, задорна, но… Что-то всё равно не так? Что-то пугает, отталкивает, настораживает. И понять, что конкретно - весьма непростое занятие. И нельзя сказать, что Антон постоянно это анализирует в своей голове, нет. Просто иногда эти мысли разъедают голову. После того поцелуя, когда он смог коснуться пухлых, розоватых и слегка покусанных губ, Петров осознал что-то. В его голове пульсировала мысль о том, что так быть не должно. К горлу подступал странный ком, будто он прямо сейчас готов разрыдаться. А в ушах противный шепот, такой омерзительный, что еле сдерживать возможно рвотные позывы. Шепот, как заевшая пластинка, повторяет одно слово: предатель. Да, он действительно предатель. Он предал Алису, он предал Рому, предал Полину, которая смогла ему довериться и открыться. Антон всё потерял в один момент, мир, в его понимании, рухнул в ту же секунду, а перед глазами пелена. Пелена в которой вырисовывается вьюга, он видит, как сплетаются массивные ветки деревьев, слышит их треск, слышит истошный крик и плачь. Женский плачь. Несколько раз поморгав и придя в сознание перед очами был лишь слегка размытый образ Полины. Такой чистой, воздушной, невинной. Петров вылетает из её дома и когда вдалеке замечает фигуру того, кого предал сразу понимает, что пути назад уже нет. Это его начало и одновременно конец. Рома приближается, словно хищное животное подкрадывается к жертве, которая уже успела смириться с собственной гибелью, она уже готова. Но румяное лицо Пятифанова умыто слезами. Прозрачные ручьи текут из черных глаз. И видеть его такого беззащитного, растерянного и расстроенного - очень странно. Он представлялся не таким, вообще можно было бы сделать вывод, что он совершенно не плачет и никогда этого не делал. Откуда же эти одинокие слезинки на его щеках? Петрову мама с детства говорила, что плакать на морозе нельзя. Иначе, слезы замерзнут и их придется срезать ножом. И Антон не плакал. Закусывал щеки и губы, пряча в себе обиду, сглатывая тяжелый ком, сжимая пальцами кожу на своей руке до синяков, до полумесяцев от ногтей. Но не плакал. Это было проблематично, просто взять и заставить себя. За минувшие несколько минут он так насмотрелся на людей в слезах, в истерике, что самому хотелось лечь в белоснежный снег, который становился все выше из-за постоянного снегопада, и закричать что есть сил. Но не мог. Слова и звуки, в буквальном смысле, не могли выйти из его уст. Рома всё ближе и ближе, но когда он стоит в пяти сантиметрах от Антона - запоздавшая паника влетает в голову мальчика и ужасно громко стучит по вискам. «Нужно бежать!» - говорил голос внутри, вот только ноги не слушались. «Давай, оттолкни его и беги! Быстрее!» - да, вот только не может он этого сделать, руки ослабли, а веки потяжелели. «Он сейчас ударит тебя!» - пусть бьет, Петров это заслужил (скорее всего (?)). Роман дышит ему в лицо, опаляет горячим дыханием лоб, нос и щеки, и, почему-то, становится спокойнее. Просто появилось неконтролируемое желание упереться головой в его грудь и обмякнуть. А лучше растаять. Но Антон этого не делает. - И как тебе? Понравилось? - сквозь дрожь в голосе выкрикивает Рома. Глаза его широко распахнуты, но даже в темноте можно увидеть эти длинные ресницы, обрамляющие глаза цвета космоса. И Петров молчит. Пускает всё на самотёк. Он лишь молча стоит и смотрит Пятифанову прямо в глаза. Взгляд не отводит, перестает бояться? - Почему ты молчишь, Тох? Ты предал меня! - кричит. Истошно кричит слова, удивительно, как люди ещё не высунулись в приоткрытую дверь из своих домов. Но вокруг всё словно застыло. Даже снег больше не шел. Или ему показалось? - Зачем?! Зачем ты это сделал?! - Рома сильно толкает мальчика в грудь, подходит и вновь толкает. Валит в снег. Роман садится на колени рядом с лицом одноклассника. Поворачивает его голову на себя и начинает бить. Бить с таким размахом, что, Антон готов поклясться, было слышно, как мясо в омерзительном звуке скользит и размазывается. Звук такой же, как когда мама отбивает свиное мясо, чтобы приготовить ужин. Только вот Петров не свинья и ужина из него не будет. Боли он не чувствует, только ощущает то, как активно одноклассник стал бить его в ребра. Антон кашляет, а кровь его течет по щекам, шее и стекает на снег. В один момент, мальчик был не в том состоянии, чтобы зафиксировать это в голове, Рома перестал наносить звериные удары. Он просто смотрел на Петрова, который превратился в кровавое месиво. Антон не сразу понял, что Пятифанов примкнул к его губам. Никак не шевелил губами, просто прижался. А на свежие раны падали соленые слезы из черных глаз. Это было ещё страннее, лучше бы он продолжал его бить. Роман отстраняется, а после оставляет россыпь поцелуев на его губах, много мелких. Петров уже ничего не видит, во-первых : очки разбиты; во-вторых: в глаза попала кровь и, скорее всего, осколки от очков. Поцелуи Ромы стали ещё хуже чем избиение. Это было страшнее, хуже, ужаснее этого, но, к удивлению, не отвратительнее. Нет, это было удушающе, щемяще и совсем не больно. Только горько. Горько от всей этой ситуации, от того, почему он сейчас здесь, почему захлебывается кровью, почему становится так тяжко дышать. И небесного цвета глаза в последний раз раскрываются так широко, больше этого не будет, ведь он чувствует холодный металл внутри своего живота. Удар, ещё один удар, удар, удар и ещё несколько. С каждым взмахом руки Роман бил ещё сильнее, задерживая нож внутри теплого тела и прокручивая его за рукоять. И Антон понимает, что это конец. Что это окончание всего того, что буквально полчаса назад казалось важным. Уже нет. Это действительно его начало и одновременно конец.