Нитью шелкопряда

Дорогой читатель, Вы верите в случайность? В ту самую секунду, когда сплетаются друг с другом время, место, обстоятельства? Человек совершает одни и те же ошибки, из жизни в жизнь, но разве бывает нечаянным всё, вплоть до его появления и смерти? Задумано, до детали задумано. А часы — лишь напоминание о прошлых ошибках, о том, как когда-то беззаботно жили все мы, а потом будто сошли с ума, начали охотиться друг на друга, как дикие звери, они и то окажутся разумнее… Элиша шел в школу, размышляя о том, что за чувство томилось в его сердце и, скорее всего, отражалось в голубых, словно цвета тающего льда, глазах. Случайна ли родинка на его щеке — напоминание об ушедшей матери? Или жизнь так хотела навеки запечатлеть след её мягкой руки, что, словно божью коровку, начертила на скуле маленькую чёрную точечку. Случайна ли любовь к чёрному цвету или это попытка сблизиться с отцом? Стать хоть на чуточку ближе к его мрачной натуре, которая в самом деле настораживает порой… И случайна ли последующая встреча — это маленькое соединение атомов, молекул… Химия какая-то, чушь! Стоило мальчишке зайти внутрь, как тут же объявился объект его однодневных поисков; всё встало на свои места. И кроме глаз, к слову, не было в этом человеке больше ничего примечательного. Угловатый, резкий, неправильный… весь его корпус будто высеченная скульптура, правда скульптор, кажется, был в явном нервном напряжении. Одни сплошные треугольники, квадраты, острые уголки. И не странно ли вообще разглядывать какого-то парня вечность… а нет, прошла всего минута! Зато какая! — Черт-те. Элиша нахмурился. И это то, что он ему готовился сказать? Выпалил следом: — Говорить с тобой буду. Пойдём. И увёл его в кабинет Тамары Васильевны. На столе, как всегда, был идеальный порядок, только стол учительский покрыт пылью от усердного трения ластиком. Взглянув в его медовые глаза, Элиша словно утонул на секунду, а потом как взорвался гневом, так почти и накинулся на него. — Тому нашу обижаешь! Она из-за тебя вон как страдает! Хоть бы постыдился… негодяй! В Журавлёве — боже, да зовут-то его как? — всё было донельзя неправильно. И не опасность сквозила в каждом его движении, не надвигающаяся буря, а юношеская робость, искреннее непонимание. И это в большей степени, чем хамство и безропотная дерзость увеличивало негодование Элиши. — Притворяешься! Воскликнул Елисей и наконец выпустил весь свой пар; кажется, именно этого и ждал Журавлёв. Поднял свои тонкие пальцы и коснулся лямки рюкзака, будто там были не учебники, а спасательный парашют, который должен был вот-вот раскрыться и опустить его со дна небесного. Витал он где-то в третьем или сотом измерении, по-отшельнически смотря мимо Элиши, даже не слушая его отчаянных воплей. Точнее, это был кричащий шепот, чем относительно негромкий крик… Творилось между ними что-то невообразимое. Напоминало столкновение гуся с черепахой. Элиша шипит на Журавлёва, пытается хоть как-то задеть его чувства, выплеснуть в ответ своё негодование от гробового молчания, а тот и бровью не ведёт, всё смотрит куда-то ему в плечо и моргает изредка… Элиша вовсе не был обладателем скверного характера, наоборот, тот ещё он паинька и зайка-попрыгайка. Но равнодушие еще с самого детства вызывало в его переполненном родительским вниманием и заботой сердце. Как же так могут его не замечать? Как же? И тут Элиша остановился. Замер буквально, потому что начал слушать пресловутые часы. И понял внезапно, что Журавлёв его уже за руку схватил и почти собрался поволочь к двери с намерением вышвырнуть из кабинета. Откинул он руку неприятеля и навсегда зарёкся с ним разговаривать. Очевидно, почему у Томы ничего не вышло! Он же просто немой… И время тикало, оповещая о скором начале урока. А Элиша смотрел на этого мальчишку… нет, парня, взрослого, умного, наверняка, и понимал, что тело-то хоть и было угловатым, да внутри душа такого размаха, что круг земной не опишет. А не говорил он, потому что было так всегда и ничего зазорного Слава — так и звали Журавлёва — в этом не видел, больно только было порой от постоянного непонимания, как бывает больно цветку, на который наступили. Не так, как цветам, которые отдают свою жизнь человеку, когда он их срывает, а как тому самому, увядшему стебельку… А Элиша казался таким маленьким, оскорблённым, будто сам и попал в свои сети, которые Славе понаставил. И имя какое-то святое у него… На извинения вслух воли у него не хватило, он только облизнул его взглядом, поникши головой. А тот, будто и не помня их маленькой перепалки, заулыбался нелепости ситуации. Только вот совсем не было Елисею смешно… — У тебя урок сейчас, у Тамары Васильевны. Теперь я уже ничего не понимаю. И столько вопросов завертелось у Элиши в голове: неужели Тамара Васильевна о нём не знала еще, или просто притворилась, чтобы подружить его хоть с кем-то… Получилось так себе, но он склонился ко второму. Хотелось ему сесть к Славе, да извиниться хоть как-то, но класс был другой, да и сидел он на последней парте, еще и с какой-то девчонкой непонятной. Кажется, её Светой зовут. И часы пробили восемь.