Недостающая деталь.

Грустно. Или смешно. Он уже сомневается в реальности своего восприятия ситуаций, но одно знает точно. Такое удовольствие он получает только от этого. Поэтому Чайльд улыбается, ласково проводит кончиками пальцев по своим предплечьям. Сжимает их. Да так, что кровь выступает из мелких порезов, которые появились из-за отросших ноготков. Алая жидкость. Нет, она не течет дальше, ведь порезы не настолько глубокие, но внимание Тартальи привлекает. Его голубые глаза ловко проходятся по всей длине маленькой царапинки, заставляя улыбнуться. Улыбка? Но к чему? Это странно. А так ли странно, как кажется? нет, вовсе нет. Для Аякса это нормально. Для Аякса это привычные вещи. Все его тело усыпано шрамиками разной глубины; усыпано синяками и порезами. Это красиво? Для него - да.        — Красиво. — он сам подтверждает это. Выдыхает. Медленно опускается под воду с головой, задерживая дыхание. Рыжие волосы, словно по волнам, расплываются в разные стороны, чуть закрывая обзор парню. Это сравнимо с темной улицей. Ты видишь все, но в тот же момент - ничего. А еще легкое жжение. Чувство опасности. Уши закладывает. Никогда ведь не услышишь, кто может выйти из-за угла. Его рука все еще вытянута. А за окном уже смеркается. Ему пора. Но совсем на чуть-чуть бы остаться тут. В остывшей воде. В тишине. В комфортном месте, где нет осуждения общества. Где нет противных разговоров. Где нет лицемерных улыбок. Где нет взглядов. Взглядов. Взглядов. Там, где все глаза мира сосредоточены лишь на его фигуре. Когда каждая ладонь этого прогнившего общества касается его. Сжимает, разрывает кожу и ломает кости. И Чайльд может кричать. Да хоть оглохнуть от своего же голоса, никто не поймет этот крик. Крик безнадежности? Нет. Крик по причине жалости к себе. Крик по причине, что именно к нему прикованы взгляды. Крик его поехавшей фантазии. Или голос прогнившего общества? Тарталья ухмыляется своим мыслям. С трудом поднимается из пленящей ванны, совсем не обращает внимания на воду, что с силой выливается за пределы бортиков. Какое дело до этого? Его денег хватит, чтобы оплатить счета всем, кто живет в этом доме. Как смешно. Всего лишь бумажки, но Чайльд стоит на вершине пищевой цепи за то, что у него их в три раза больше, чем у каждого из его соседей. И ему нравится это. Нравится ощущать себя тем, кто может распоряжаться жизнями других. Но с чего Аякс возомнил себя таким человеком? С чего Аякс возомнил себя богом? Он проходит в глубь огромной квартиры. От кондиционера по ней гуляет приятный ветерок. Но вот тело Чайльда мерзнет. С чего бы? Разве такое ему не привычно? Сможет ли он сам ответить на этот вопрос? Блеклые голубые глаза обводят пространство, залитое темнотой. Где же светильник? Темнота. Его хватают за горло. Сжимают его до хруста костей, заставляют его захлебываться в своей крови. За что? За голубые глазки, в которых многие тонули. За россыпь веснушек, которую обожают его младшенькие. За тело, которое он довел до совершенства своими силами. Своими силами? Для общества это спусковой крючок. Красная тряпка, которая позволяет вылить Чайльду грязь прямо на смазливое лицо. Ведь кто он? Мажор. Но он добился всего сам? Да неужели? За это сейчас его душат противные руки. Именно по этой причине на его теле сейчас появляются больше порезов, что пускают кровь. А Аякс стоит в ней, послушно выдерживает противный запах. Но почему? А есть ли у него выбор? Есть ли выбор у общества? Тарталья дотягивается до выключателя, падает на колени. Сам сжимает свое горло. Сломано? Нет. Пытается отдышаться. Руки дрожат сильнее, чем кровь пульсирует в венах, закладывая уши. Он не боится их. Не боится рук, что каждый раз ломают ему кости. Он боится себя. Или вынужден это делать? Пора бы это закончить. Только вот Чайльд сначала делает порез на своей руке. Кровь. Такая чистая. На полу снова останется пятно. Вот черт, клининг потребует больше. Так ведь? Ведь от него всем нужны лишь деньги. Лишь деньги. Лишь деньги. Лишь деньги. Дыра в полу от острого ножа становится больше. Как дыра в его душе.        — Прости, милый. У меня нет другого выбора. К кому он обращается? Аякс не знает. Просто не помнит. Милый паренек, который давил лыбу на их свидании. Который так прижимался к Чайльду. Так стонал под ним. Противно. Тарталью рвет уже который раз. Отвратительно. От себя. И от него. Ложь расползается по венам рыжика также быстро, как кровь милейшего паренька. Тарталья перестает слышать свои безнадежные всхлипы в тот момент, когда вскрывает его грудную клетку. О чем жалеть? Лишь о ладонях, что снова держат Аякса за ноги. Кричат, что это неправильно. А что в этом мире правильно? И Чайльд падает, ведь кости сломаны. И у него. И у бедного парня. Или только у парня? Нож Чайльда остается в горле остывающего тела. Его звали Чжун Ли. Он первый не обратил внимания на россыпь веснушек.