Разница в методах

      Ничто не бодрит лучше двух мужиков в форме Инквизиции на твоём пороге.       — Чем обязан?       Вежливый эквивалент рвущегося наружу «Чё припёрлись?» Нет, сегодня он будет хорошим тихим мальчиком. Никаких огрызаний. В камерах слишком жёсткие койки и соседи так себе.       — А вы не знаете, почему мы пришли к вам, месье Бэр?       Гипотетических причин — тысячи. От банального «ляпнул не то в неподходящей компании» до «во что ты опять ввязалась, Лу?». Конкретных — ни одной. И сил на злость после изматывающей смены не осталось. Просто делайте, что хотите и убирайтесь. Дайте, суки, поспать. Сердце слабо кололо при каждом вдохе.       — Не знаю.       — Встаньте у стены. Ничего не трогайте. Мы проведём обыск.       — Окей.       Йонас посторонился, пропуская незваных визитёров внутрь. Отошёл к указанной стене. Потянулся за стулом.       — Я сказал ничего не трогать!       — Это всего лишь стул. Я просто сяду на ёбаный стул.       Тише, не начинай закипать, стоит вспылить при этих мудаках — и трое суток ареста обеспечены.       — Осмотри и пусть сядет, — произнёс второй.       Жонсьер — фамилия запомнилась легко. Не такой нервный, как его коллега. Холодные глаза сканируют комнату. Возвращаются к нему. И не трогает ведь, не подходит, не шарится руками по телу, выворачивая карманы, а ощущение как от полноценного досмотра. Взгляд скользит по телу — внимательный, цепкий. Пробирающий до дрожи.       Йонас ничего не сделал. Но уже сам начинает сомневаться в своей невиновности. Дёргается, садится на возвращённый после простукивания и ощупывания стул слишком резко. Ножка чиркнула по полу. Неприятный раздражающий звук. Йонас дёргается ещё раз.       — Что-то вы слишком нервный, месье Бэр.       — В самом деле, с чего бы? — криво усмехается Йонас.       Согласился работать в Центре, чтобы отцепились. Уверял всех вокруг, что исправно ходит на проповеди. Почти признавался в любви всей Инквизиции в целом и глубоконеуважаемому Приору в частности. Блядь, он же всё делал, как надо. Так какого хуя?       Учёба. Больница в Термитнике. Больница в Центре. Мотаться из одной части города в другую очень изматывает. Особенно, когда выложился по полной в одном месте, а в следующем тебя опять ждёт то же самое: кровь, боль, сломанные конечности, открытые раны, пулевые ранения, почечные колики, выбитые зубы, инфаркты, инсульты…       А ещё есть Ирма, каждый раз возвращающаяся из Родительского контроля в раздражении. Есть подставляющая своё тело под пули Лу. Вечно срущаяся с родителями Малая, ночующая у него чаще, чем дома. Точно, надо же её куда-то пристроить, и, желательно, так, чтобы она не сожгла весь Термитник.       Он устал. Он так устал.       Тот бесячий вытащил из дезинфектора закинутую туда десять минут назад одежду. С отвращением бросил на пол трусы. Отлично. Великолепно. Придётся запускать цикл снова. Дерьмо.       — Пепельницу взять можно?       Он вежливый хороший мальчик. Спрашивает разрешение. Не берёт сам. Не ругается вслух. Про себя — можно.       Идите на хуй и оставьте меня в покое.       — Воздержитесь от курения в нашем присутствии.       Жонсьер ничего не раскидывал. Не швырял. Не топтал. Вёл обыск более дотошно, более аккуратно. Профессиональнее. Скупые действия. Ничего лишнего. Взять — осмотреть — положить — потянуться к следующему.       — Ого!       Гантер — Гюнтер? Гунтер? Плевать. — выдвинул ящик в тумбочке и теперь пялился на содержимое. Йонас не повернул голову. Ему и так известно, что лежит около его кровати. Зато Жонсьер принял прям образцовую охотничью стойку.       — Что там?       — Этот псионик ограбил секс-шоп? — грубый хохот. — Надо было обыскать его. Вдруг он прячет в своей зад…       — Во имя Единого, мы здесь не за этим! — рявкнул Жонсьер.       Кстати.       — А за чем? Может, расскажите, что ищите? Дело пойдёт быстрее.       Видите, суки церковные? Он помогает. Оказывает содействие. Горит желанием сотрудничать.       — Заткнитесь, Бэр.       Ладно, он заткнётся. Откинется спиной на холодную стену, прикроет глаза и постарается подремать. Похуй, что сидя. Ему не привыкать. Кажется, получается, потому что шум становится монотонным, далёким, убаюкивает.       На плечо ложится ладонь, сдавливает — не грубо, но ощутимо.       — Вам особое приглашение нужно?       Йонас открыл глаза. Свет жёг сетчатку — не как после использования пси, но тоже паршиво. Жонсьер стоял рядом и чего-то ждал.       — Ну что ещё?       — На допрос, Бэр. Поднимайтесь.       Чёрт, и зачем он вырубился… Теперь даже не понимает, чем закончился обыск. Нашли… что? Что, блядь, у него можно было найти? Он же не полный идиот, чтобы хранить не списанные должным образом ампулы в квартире. Йонас чист как самый чистый чистый в Нью-Пари.       Позвонить Лу? Он пытается вспомнить, какой у подруги график. К сожалению, такой же ненормированный, как и у хилеров. Она может отсыпаться. Может охранять приорский зад. Может… Да чего уж там, может полировать член напарника своей вагиной.       Нет, не станет он звонить. Пока, вроде, и не требуется. Обвинений ему не предъявляли. Всего лишь допрос. И Йонас уже не какой-то очередной псионик из Термитника. Ценный будущий специалист по кардиохирургии с подозрением на вторую ступень. Сильно, блядь. Не тронут, ублюдки. Не посмеют.       — Хорошо.       Йонас такой покладистый сегодня, аж самого блевать от себя тянет. Инквизиторы могут быть им довольны.       Доволен Марк не был.       Обыск ничего не дал. Впрочем, на что он надеялся? Эти… они осторожны. Было бы глупо ожидать, что Бэр заботливо выставит на стол печатный станок и свежую, хрустящую, пахнущую мерзким подобием настоящих чернил, пачку листовок.       Но он дёргался. В начале. Обычная реакция на вторжение Инквизиции или тут скрывается что-то большее? Вина.       Марк это выяснит.       Всем псионикам положено вкалывать перед допросом блокатор. Даже хилерам. Вдруг решит перетянуть на себя обострение старой язвы? Смешно, конечно. Но таковы правила. Правилам следует следовать. Неукоснительно. Безоговорочно.       Джейн. Дочь.       Да, безоговорочно.       — Я справлюсь сам. Вызови ко мне эмпатика.       — Но сейчас…       Марк сжимает переносицу и громко выдыхает. Разве так сложно просто сделать? Разве обязательно с ним пререкаться?       — Я непонятно говорю? Эмпатика. Ко мне. Любого.       Гюнтер кивает и уходит. Марк садится напротив Бэра. Стул у него куда удобнее, и поясница благодарно расслабляется. Сутки на ногах. Права на отдых просто нет.       Дверь открывается и рядом с допрашиваемым встаёт незнакомый парень. Отлично, эмпатика нашли. Можно начинать.       — Манифест крови.       Марк отслеживает малейшие проявления эмоций. Проблеск испуга в голубых глазах. Сжатие губ. Наигранно поднятые брови. Ничего этого нет. Бэр смотрит, ожидает продолжения. Не реагирует никак.       — Вы слышали о нём?       — Нет.       — А о сумке? О розовой сумке. С жёлтым смайликом.       Краем глаза замечает, как эмпатик подаёт ему условный знак. Но уже незачем. Он и сам видит это — плечи Бэра опускаются на мгновение. Правое веко дёргается.       — Нет.       Марк ненавидит ложь. Вот такую — наглую, откровенную. Глаза в глаза.       — А теперь я хочу услышать правду. Не заставляйте меня ждать слишком долго.       — Я ничего не могу вам сказать, потому что ничего не знаю.       Парнишка ценный. Его предупредили. Не усердствовать, не давить слишком сильно. На хилера у Церкви слишком много планов. Предупредили, как будто Марк только и делал, что калечил подозреваемых.       Достаточно было всего пару раз перегнуть палку — и то давно, в пору идеалистической горячей юности, — и вот о тебе уже шепчутся за спиной. Он знал, как его называют. Кем его считают. Совершенно напрасно считают.       На самом деле он не любит повышать голос. Не любит причинять боль. Сучья — прости, Единый — работёнка ему досталась. Но кто-то должен её выполнять.       — Ваша недостаточная лояльность хорошо нам известна, месье Бэр. Вы уже не раз попадали в поле зрения Инквизиции. Чистосердечное признание облегчит не только душу, но и смягчит приговор.       — Я ничего не знаю.       Упрямый. Мнимая покорность в позе — и огонь неподчинения в глазах. Ненавидит. Презирает. Считает себя лучше.       Иногда виселицы спасают больше жизней, чем умения хилеров. Но откуда парнишке об этом знать?       — А ваши родные? Родители? Сестра? Сестра тоже ничего не знает? Однако и её это коснётся. Вам же не нравится, когда страдают невиновные, месье Бэр?       — Ирма чистая. Высокая лояльность. Регулярные походы в церковь. Трогать её — это низко… — раздувшиеся от сдерживаемого гнева ноздри, — даже для вас.       Так вот оно какое, твоё мнение о нас, Бэр? Трогать сестру низко. И, как ни странно, мальчишка прав. Марк может угрожать чем угодно, но только угрожать. А если угрозы не работают…       Отослал эмпатика. Толку от него не будет. Боль окрашивает каждую эмоцию, мешает их восприятию.       Достал из кармана перчатки. Дорогие — настоящая кожа, не суррогат. Ещё одна вещь, которую он не любит. Но нельзя оставлять следы на своих руках. И слишком заметные следы на хилере тоже.       Сучья работёнка. Обеспечивающая хрупкий, но необходимый порядок. Ради Мартена, ради прогнившего насквозь мира, ради лучшего будущего — кто-то должен её выполнять. Он должен. Он умеет.       Бэр всё прекрасно понимает. Не начинает умолять о снисхождении. Не прикрывается работой — а мог бы, ему ещё тянуть на себя чужие травмы. Бэр задирает подбородок и умудряется смотреть на него сверху вниз, хотя это Марк возвышается над ним.       — Ну и чего вы тянете, месье дознаватель?       Марк медленно натягивает перчатки. Размышляет. Скользит взглядом по острым скулам, голубым полосам на лбу и щеке — мода Термитника такая дрянь, твёрдой линии челюсти… Скользит взглядом и понимает, что по лицу бить не будет. Красивое. Жалко портить.       Он бьёт по печени.