Разница в методах

            — А это нормально, что в моём шкафу не хватает места для моих вещей, потому что половина занята твоими?       Марк отрывается от отчёта, который ему необходимо сдать завтра утром, и переводит взгляд на распахнутый шкаф. Что ж… преувеличение в словах Йонаса есть, но совсем небольшое.       Поскольку он уже две недели отправляется на службу из квартиры Бэра, удобнее было перевезти вещи сюда. В своём доме Марк больше спать не может, а купить другой…       В нём никто не будет бурчать весь вечер, что столько пялиться в бумаги вредно для зрения, а такое количество кофе плохо влияет на сердце и сосуды.       Летицию никогда не заботило его здоровье.       Воспоминание о жене Марк старательно отпихивает поглубже. Рана ещё слишком свежая, не улеглась, не зарубцевалась.       — И твоя зубная щётка очень мило смотрится в моей ванной, но, блядь, тебе не кажется, что когда люди хотят съехаться, они проговаривают это вслух? — продолжает Йонас.       Съезжаться он не хотел и не собирался. Места для двоих откровенно мало, добираться до Центра неудобно, вчера он наступил в лужу блевотины в подъезде — определённо не то, к чему он привык. И всё равно каждый раз возвращался именно сюда.       И самое удивительное — Йонас его не выгонял. Стелил на диване, иногда даже оставлял ужин. Наверное, жалел. Потому что во всём остальном сторонился и общался подчёркнуто вежливо.       Отсутствие направленных в его сторону слов «сука», «мразь» и «гнида» ведь может считаться вежливостью?       — Ты против? Жить вместе.       Йонас давится макарониной, откашливается, молчит. Даже не ругается. Плохой знак.       — У всех инквизиторов такие беды с башкой, или это только мне повезло с таким столкнуться? Мы? Вместе?       Следует признать, что идея действительно сомнительная. Несмотря на новый социальный курс, отношения псионика с чистым ещё долго не будут восприниматься обществом нормально. Между ними настоящая пропасть во всём, начиная с воспитания и заканчивая политическими взглядами.       Хорошо, что за несогласие с позицией власти сейчас не вешают, а то Марк оказался бы в затруднительном положении.       Да и началось у них всё… неправильно, некрасиво. Правильно было бы не начинать вовсе.       — Я тебе настолько неприятен?       — Как ты себе это представляешь, Марк? Пойдёшь со мной в «Утконос», чтобы я смог представить друзьям своего ёбыря? Ах да. Мы же даже не ебались. — Марк привычно морщится от обилия матерных слов в речи, но не перебивает. — Ну и согласно новому положению о репродуктивной политике, мне надо жениться на нестабильной и нарожать кучу детей. Такой генофонд простаивает зря, — Йонас усмехается. — Я уже попросил Лу меня отмазать, конечно. Серьёзные отношения не для меня. Дети тем более.       Марк окончательно откладывает незаконченный отчёт. Последнее предложение вгрызается в истерзанную сомнениями душу. Пока Йонас убирает тарелку в посудомойку, он тянется к оставленной на столе пачке сигарет. Йонас оборачивается на звук щёлкающей зажигалки, удивлённо приподнимает брови, добавляет:       — И я на тебя плохо влияю.       — У меня есть дочь, — признаётся Марк. — О ней было опасно упоминать раньше. Теперь я могу забрать её из приюта, — поправляется: — Хочу забрать.       — Ну круто, чё. Поздравляю.       Йонас тоже закуривает. Друг на друга они не смотрят. Они никогда не должны были пересечься, вот всё и возвращается на свои места.       — Вещи я завтра перевезу обратно.       — Ага.       В горле горчит из-за табака.       Марк подаёт рапорт и получает разрешение на продолжительный отпуск. Находит новое жильё. Пытается заново выстроить свою жизнь с учётом наличия теперь в ней Амелии. Это оказывается сложнее, чем он думал. На дочь не прикрикнешь, как на подчинённых, угрожать — тоже не самый лучший вариант. Приходится договариваться, убеждать, искать компромиссы.       И водить на по-прежнему необходимый медицинский контроль в больницу. Пока Амелия сидит в кресле и ждёт сигнала об окончании работы анализатора, Марк внимательно изучает взглядом проходящих мимо врачей. Надеется увидеть одного конкретного. За спиной раздаётся писк, загорается зелёный.       У крыльца, прямо под табличкой о запрете курения — Йонас с сигаретой в руках. Тоже замечает, щурится от бьющего в лицо солнца.       — Подожди в машине, я сейчас.       Марк провожает глазами спину дочери, подходит к Йонасу. Протянутая открытая пачка, щёлкнувшая у лица зажигалка. Они молча смотрят в голубое небо на пролетающих над городом птиц. Когда сигарета дотлевает до фильтра, становится очевидно, что ждать дольше нельзя.       — Сходим… — он заминается. Так и не придумал за эти три месяца, куда можно пригласить Йонаса. С предложением ресторана в Центре его, очевидно, пошлют. В заведения Термитника Марк не сунется сам.       Йонас выкидывает окурок в мусорку, усмехается — мягко, непривычно. Снова напоминая изгибом губ, что мир изменился.       — Ну приходи.       И Марк приходит. Вместо задуманного правильного свидания — два стакана и бутылка на столике, бубнящий что-то на фоне телевизор, переполненная пепельница и отложенный в сторону планшет. Мельком заглядывает, видит ничего для него не значащие медицинские формулировки, спрашивает:       — Не тяжело? В двух больницах.       — Узнавал, значит… Может, про то, как ты себя берёг и не перерабатывал, расскажешь?       — А ты действительно готов слушать про мою работу?       — Один-один.       Три стакана и треть фильма спустя Йонас не выдерживает первым. Диван проминается под его весом, горячая даже сквозь ткань штанов нога притирается к бедру, ушную раковину щекочет тёплое дыхание:       — Ты припёрся телик смотреть или трахаться?       Марк переводит взгляд с экрана на футболку Йонаса, задирает голову — разница в росте не в его пользу, смотреть сверху вниз, как он привык, не получается. В приоткрывшийся для ответа рот сразу же проникает язык. Видимо, вопрос был риторическим, в подтверждении его намерений Йонас не нуждается. Шея затекает от долгого поцелуя, губы опухают, в лёгких заканчивается кислород. Марк отстраняется, чтобы снять с Йонаса футболку, раздеться самому.       «В постель», «на живот», «расслабься» — отрывистые команды Марк воспринимает как приказы, выполняет беспрекословно, моментально. Лишь стискивает простыни и со свистом вдыхает воздух сквозь крепко сжатые зубы. Сзади доносится весёлое:       — Это всего лишь палец, хорош страдать. — Дискомфортные ощущения сменяются волной удовольствия, поцелуй в лопатку отвлекает от движения внутри. — Не стану я над тобой измываться, успокойся.       — А ты стал добрее…       — Сплюнь. И помолчи.       Марк чувствует второй палец и действительно затыкается, опасаясь, что вместо слов вырвется стон. Смазки становится больше, головка проходится между ягодиц, упирается в анус. Йонас с помощью пси убирает малейшие болезненные ощущения, уверенным движением руки возвращает пропавшую было эрекцию. Когда всё заканчивается, вытирает руки и заляпанную спермой поясницу салфетками, перекатывается на свободную часть кровати.       — С кем дочь?       — С няней и домработницей.       — Хорошо живёшь…       Марк поворачивается на бок, разглядывает новые шрамы, появившиеся на теле Йонаса — их немного, что радует.       — Не предлагать тебе переехать, так?       — В центр? — Йонас фыркает. — Ещё не хватало. Но на ночь оставайся, если хочешь.       Марк остаётся.

***

      Наверное, это серьёзно.       Мысль приходит в голову, когда Йонас приходит в себя в палате при тусклом, всё равно режущем глаза, освещении и отправляет первое сообщение Марку, а уже второе — Лу.       Перенапрягся, когда во время операции сердце пациента остановилось. Запустил, это он помнит. Всё остальное тонет в красном цвете льющихся слёз и собственном сбитом сердцебиении. В который раз рискнул. И выиграл у смерти очередной раунд. Выгрыз ещё одну жизнь.       Скашивает глаза на монитор, оценивает зубцы и интервалы — ну, оклемается. Но, пожалуй, в ближайшие две недельки сверху придётся побыть Марку…       — И что это значит?       А вот и он. Скрипит зубами, цедит, едва сдерживая бешенство. Йонас привычно вздыхает.       — Что я дурак, который слишком много на себя берёт? Перестань, мы договорились не спорить о применяемых в работе методах, пока они действуют. Лучше дай мне… — Йонас отлепляет электроды, приподнимается с койки, — …штаны.       Останавливается у зеркала, качает головой. Умыли. Ну не суки ли? То, что с его глаз текло водопадом, оправданием не является. Нащупывает в кармане по соседству с сигаретами голубой маркер, с которым не расстаётся. Только вот руки дрожат… Скептически смотрит на Марка, вручая маркер ему.       — Справишься? — Потом критически рассматривает получившиеся у него полосы и закатывает глаза. — В Инквизиции прямые линии рисовать не учат?       В палату без стука врывается Лу. Не лучшая больница Центра, проходной двор какой-то… Ну или никто не рискнул перегородить дорогу аколиту Корпуса из сопровождения Приора.       Лу замирает на пороге и глупо хлопает ресницами. Крэп, ну да. Марк до сих держит в одной руке маркер, а в другой его ладонь. Сцена, увидь он которую со стороны, — проблевался бы. Но оказаться участником было… терпимо. Первым подаёт голос Марк:       — Закройте рот, Рид. Простудитесь.       И оставляет их наедине, понимая — Йонас действительно задолжал подруге объяснения. Которые укладываются в короткое, отвечающее на все возможные вопросы «ага». Лу всё ещё не верит.       — Ты и Жонсьер… это…       — Как то, что никак не могло случиться? — подсказывает Йонас.       Не было прописано ни в одном из вариантов сценария. Две параллельных линии. Но Марк действительно нарисовал нижнюю криво. Если её продлить, то однажды она пересечётся с верхней в какой-то противоречащей законам логики точке.       В этой самой точке.       Разумеется, ничего такого он Лу не скажет. Слишком ванильно, слащаво и отдаёт дешёвым дамским романом.       Йонас пожимает плечами.       — Ну, потрахались разок. Нам понравилось. Потом повторили и… сама знаешь, как это бывает.