всё то, что говорят о Чуе Накахаре

В лесу, разрывающемся от ду́хов и сумрака, у солнца всегда грязно-серый оттенок. Чуя Накахара считает свой дом могильником. Хотя он больше похож на алтарь. Святой верой – древней, многоликой и извращённой – лес набит до отвалу. В магии можно захлебнуться. Чуя никогда не снимает перчаток, потому что иначе от ладоней останется кровавое месиво – работа руками хуже работы с мёртвыми. Это такая натура. Ему намного проще даётся чистка пространства, чем чистка ковров. Говорят, Чуе две сотни лет, но на самом деле ему пятнадцать. Темноты он не боится. Его дважды за последний год пытались сжечь – вместе с домом, вместе с лесом. Теперь он боится огня. Ублюдки и мерзавцы – они всё равно ползут к нему рано или поздно, все они, с мольбами, в слезах и крови, скулящие и трусливые сущности. Разнообразные. Живые и мёртвые. Чуя примет всех. В доме, который считает могильником. Деревянном, двухэтажном и ветхом. Прелестном, как свежее захоронение. Ни электричества, ни водопровода – не удивительно, что Чую принимают за ведьму. Он носит широкополые шляпы в сердцевине леса, где почти не бывает солнца. Он вырезает заячьи кишки тем же ножом, каким распечатывает конверты. Он вешает колокольчики над дверью, в которую никто никогда не входит. Говорят, Чуя уводит деревенских детей в лес по ночам, пока родители не видят. Но на самом деле он сам ещё слишком ребёнок. Чуя пахнет как яблоки с мёдом или как вскрытое горло – никак не разберёшь. Чарующее сочетание. Кухня забита травами, деревянной посудой, свечами. Воском заляпаны все полы. Из Чуи паршивая хозяйка – он живёт один, ему не для кого стараться. Костяные руны ссыпаны в вазочку для печенья, картой Иерофант заложена страница Набокова. Чуе почему-то голову сносит от русских писателей. С детства так было. Возможно, одиночество действительно сводит с ума. Так что он жуёт кат и неторопливо копает яму. Руками в перчатках. Потому что черенок лопаты весь в зацепках, а у Чуи нежная кожа. Земля прохладная, влажная и рыхлая, как подбрюшье косули. Рыть – одно удовольствие. А сознание субъективно. Его можно разорвать или выскоблить, если немного постараться. Из дёсен вот-вот польётся. Лист горький, разлагается на зубах и въедается в язык. Побочный эффект ката – паранойя и галлюцинации. У Чуи железная психика, потому что его воспитал лес и могильник, который он называет домом. Говорят, Чуя общается с мёртвыми. Что ж, правильно говорят. Он потряхивает в руке колбу с отваром, пока идёт обратно к дому. Яме нужно просохнуть. Лопата валяется рядом, присыпанная землёй. Если кто-то подумает заявиться без приглашения – обязательно напорется и пробьёт себе глазницу. Чуя позаботился. У него две любимые книги: «Камера обскура» и сборник проклятий. Семейная реликвия. — У тебя что-то убежало, — сообщает голос из коридора. — И выкипело. — Какой от тебя прок, если ты даже за плитой уследить не можешь, — толкает Чуя сквозь зубы. Плита – это сильно сказано. Газовый баллон подключен к единственной конфорке и порос мхом. Из кастрюли несёт гарью. Чуя морщится, заглядывая внутрь. Они – внутренности – безнадёжно испорчены. Можно даже не проверять. Но Чуя всё равно тычет в днище ложкой, грязной от печёночной желчи. — Блять, снова всё в мусорку. Смех за спиной такой вежливый, что Чуя хочет потянуться за молоточком для отбивания мяса. Нельзя. Дазай – единственное разумное существо на всю округу. В отличие от большинства местных, он хотя бы в состоянии отличить духа от призрака. — Такие вещи следует варить в чугунном котле, — советует Дазай. — Тебя что, не учили этому, Чу-я? Он обожает произносить имя Чуи именно так – будто играет с лезвием. Будто у него бритва во рту. У Дазая предплечья в бинтах, а ему всегда мало. Неуёмный. Чуя думает: однажды Дазай выплюнет собственный язык, просто чтобы посмотреть на реакцию. — Пошёл к чёрту. — Только если проводишь. Чуя – ведьма. Превосходная, природная тёмная ведьма. Его удел: смерть и твердь. Покойники, то есть. За этим к нему и ходят: изгонять духов и одичавших мертвецов. Он много чего умеет, вообще-то: ворожить, отводить сглаз, варить зелья, подбирать травы, заговаривать на удачу, гадать на свечном дыму, рунах, картах. Массу прекрасных вещей. Но просят почему-то всегда про мёртвых. Кастрюля окончательно сгорела. Это уже третья за месяц. Чуя не признаёт котлы, потому что они тяжёлые и с трудом отмываются. Приходится переводить дешёвый алюминий. Дазай смеётся над ним: ведьма, которая готовит зелья в посуде с антипригарным покрытием и хранит ягоды в сумке-холодильник. Чуя прокалывает палец швейной иголкой: — Лучше бы помог. Не мог позвать раньше? — Ты выглядел просто очаровательно, согнувшись как деревенская кляча по колено в грязи, — воркует Дазай. — Не хотел тебя отвлекать. Он невыносим. Кровь ведьмы нейтрализует почти любой яд. Хорошо, что люди об этом не знают, иначе Чую давно распустили бы по венам. Дазай сидит на хлипком стуле, улыбается и наблюдает, как Чуя цедит кровь в остатки сгоревшей жижи. Даже не разобрать, кому принадлежит шипение: растворяющемуся зелью или его бестолковому автору. — В следующий раз советую добавлять больше аконита. — Аконит ядовитый, — напоминает Чуя. — Вот именно. Дазай – это загадка в загадке. Юноша, что варит самый лучший на свете яблочный пунш и так же безупречно режет вдоль. С голосом, похожим на шёпот тлеющей бумаги. С глазами из цветного стекла. Он знает тысячу позабытых рецептов, тысячу лесных дорог, тысячу способов покончить с собой. И упорно, упорно возвращается в дом к Чуе. В чреве глухого леса компанию выбирать не приходится: или Дазай, или нечисть, от которой и так едва успеваешь окуривать дом. С Дазаем, во всяком случае, можно поговорить; иногда. Если он не ведёт себя, как последний ублюдок. — Я полистал кое-что из твоих книг на досуге, — сладко тянет Дазай. Начинается... Маленькая кухня вмещает поразительно много сущностей. Одних только Чуи с Дазаем хватит, чтобы здесь стало трудно дышать. Осколки зеркала вместо бус, гирлянды сделаны из птичьих позвонков, ду́хи шатаются в стенах, тыква высохла, и подсвечник из неё самовоспламеняющийся. Окна так плотно зашторены, будто снаружи есть что-то, кроме сумрака и тумана. Так выглядит уют. Дазай только открыл рот, но Чуя уже знает: он не заткнётся, пока не расскажет про все несостыковки в повествовании. Не обязательно уметь предсказывать. Терпеть Дазая легче, чем терпеть голоса мёртвых. Чуя знает, о чём говорит: маленьким он разрывался от чужих рассудков, набитых в собственную голову. Покойники знали, что он их слышит. Шли к нему. Не то умоляли, не то мяли. Размазывали сознание Чуи, как печень по деревянной доске. Он ревел каждую ночь – в одиночестве, забившись в кладовку, пока не начинал сплёвывать натёртое горло. Дазай – это шутка. Он раздражающий, но не опасный. — Если ты не заткнёшься, — предупреждает Чуя, размахивая ножиком, которым отскребает накипь от конфорки, — я научусь шить. — Ты жестокий, — восхищается Дазай. — Хочешь в следующий раз зашить мне вены? — Я зашью тебе рот. А впрочем... Кухня в воде и мыле, у Чуи руки, мокрые до локтя, Дазай ехидничает. Он колюще-режущий. Чуя ни разу не видел, как Дазай примеряется лезвием к запястью, но уверен, что одной гаденькой улыбки будет достаточно, чтобы мясо разошлось. — Если научишься работать с плотью, сможешь попробовать себя в некромантии. Чуя вздрагивает. Иногда он забывает, что Дазай не только раздражающий, но и жуткий. Он знает о магии страшные вещи. Не рассказывает, но намекает. Некромантия. Просто слово, а кажется – шило в висок. Чуя замечает: — С меня достаточно мёртвых. — Ну конечно, — дружелюбно соглашается Дазай. Полосатый диван в разводах от засохшей крови. Это не Чуи, но его работа. Он заваливается, игнорируя щебет Дазая, что шляется по гостиной, перечисляет свои любимые способы умерщвления и трогает вещички. Флаконы, сухоцветы в вазах, серебряные бритвы. Аромапалочки набиты в пустой стакан. Паутина здесь вместо салфеток, потому что вязать Чуя не умеет. Любимая Чуина шляпа – с широкими полями, украшенная бубенцами и шитая бисером – валяется на столе. Дазай проворно её подхватывает и водружает на голову. Интересуется: — Мне идёт? Не дурачит, но дурачится. Чуя приоткрывает один глаз. Скребёт взглядом по издевательски-счастливому лицу и морщится. Святотатство. В могильнике нельзя осквернять реликвии. — Положи на место. Я раскрою́ тебе морду. — Может, мне стоит достать все твои шляпы? — смеются в ответ. — Чу-я. Дазай никогда не колдовал при нём. Избегал даже упоминать, откуда пришёл. Просто однажды появился, и очень медленно Чуя привык, что Дазай есть. Не вообще, а конкретно здесь. В шляпе он и правда как ведьма. Немного нелепый. Многомерный. И даже самую капельку очаровательный. — Проследи, чтобы в дом не влез упырь, пока я сплю, — Чуя зевает, стягивает с ладоней перчатки и обнажает кучу вещей сразу. Шляпа аккуратно приземляется обратно на стол. Чуя всегда быстро засыпает, поэтому не видит, как Дазай смотрит на его голые руки. Прямо как на голое сердце. И не чувствует, когда Дазай присаживается на пол возле его головы. Магия льётся из стен. В лесу её всегда было столько, что хмелеют даже мёртвые. Дазай прижимается губами к пальцам, которые на вкус как яблоко с мёдом. И если бы он был жив, то вскрыл бы себе горло. Снова. Ведь всё, что говорят про Чую – правда.